По словам мамушки Розы, суеверия повитух годились только на то, чтобы пугать молодых и наивных женщин, но в этот раз она была склонна поверить, что в ее доме действительно поселилось какое-то зло. Когда до рождения ребенка оставалось меньше двух месяцев, Санти уехал на фургоне Вико в город, и неделю о нем ничего не было слышно. Потом он вернулся домой и прошел прямо на задний двор к жене, которая отдыхала, положив ноги на подушку с голубками. Поцеловал ее в губы и восторженно заявил:
– Я купил дом в городе.
В тот вечер Патриция одна приехала в Сан-Ремо на телеге, чтобы навестить семью, как делала каждый месяц. Солнце еще не село. Харчевня была закрыта для посетителей, но люди все равно толпились перед ней, прислушиваясь к обрывкам фраз, бормотанию и редким ударам. Еще изнутри доносились оживленные голоса дяди Фернандо и дяди Донато, а значит, случилось что-то серьезное. Столы были накрыты, стулья расставлены, но впервые в жизни Патриция, войдя в харчевню, не почувствовала запаха еды. Под кастрюлями тлели угли, и первая мысль, от которой у нее кровь застыла в жилах, была о том, что вместе с огнем на кухне угасла ее бабушка. Но стоило выйти на задний двор, и стало понятно, что она ошиблась: бабушка была в порядке, по крайней мере по части здоровья, но в таком гневе, что походила на чудовище. Волосы стояли дыбом, глаза налились кровью, пальцы, скрюченные, будто когти, тянулись к Санти, словно Роза хотела свернуть ему шею, как индюшке.
– Негодяй, это были наши деньги! Дьявол тебя забери! Будь ты проклят! Вор! Будь ты проклят!
Патриция не могла поверить своим ушам и глазам: бабушку Розу охватила слепая ярость, какой она еще ни в ком не видела. Лавиния цеплялась за ее юбку, пытаясь удержать ее и оттолкнуть, когда она набрасывалась на Санти. Дядя Фернандо и дядя Донато тоже пробовали удерживать Розу. Но сил двух мужчин и маленькой девочки было недостаточно: тут не хватило бы и десятка солдат в полном вооружении. Санти Маравилья не просто прикарманивал каждую монетку, которую его жена заработала шитьем; он достал из буфета оливкового дерева все сбережения, предназначенные для Сельмы, – а Роза откладывала много лет, – и купил на них дом в городе. Дом над лавкой колбас и сыров, если точнее; лавка входила в сделку.
– Бесстыдник, я всегда знала, что ты вор! – кричала Роза. – Это деньги моей дочери, как ты смеешь?
– Деньги моей жены – мои деньги, – ответил Санти.
И тут Роза бросилась на него с такой яростью, что никто не смог ее удержать. Эта рукопашная схватка навсегда отпечаталась в памяти Патриции. Отец вышел из нее с расцарапанным лицом, двумя ушибленными ребрами и ободранными локтями. Но и мамушка осталась ни с чем: Санти не имел права ничего брать из харчевни, но все, чем владела Сельма, на самом деле принадлежало ее мужу по закону.
«По закону» – именно так сказал Патриции и дяде Донато нотариус Беккафико, когда несколько дней спустя они отправились к нему в Сан-Бенедетто-аль-Монте-Ченере, чтобы узнать, можно ли заставить Санти вернуть деньги. От нотариуса они услышали, что Санти – глава семьи, единственный, кто может распоряжаться всем их имуществом и даже жизнями. Он может купить дом в городе, никому об этом не сказав, и заставить Сельму, Патрицию и Лавинию жить там. Повезло только в том, что любое решение должно было быть отложено до рождения ребенка.
Маринелла Маравилья выбрала самое неудачное время, чтобы появиться на свет. Она единственная родилась в отсутствие Розы; впрочем, бабушка больше ни с кем не разговаривала, так что, возможно, это было к лучшему. С тех пор как они с Санти поссорились, все старались сделать так, чтобы эти двое находились подальше друг от друга, и не давали им встречаться; это было несложно, ведь Санти не видели в харчевне с тех пор, как он объявил о покупке дома, и одному Богу известно, где он все это время болтался. Несколько недель назад дядя Фернандо наконец устроился на работу в Фальсопьяно – потребовалось, чтобы двое рабочих получили увечья и вмешался Донато, у которого были связи среди священников в долине, но в конце концов место подмастерья электрика досталось Фернандо. Он теперь не жил в харчевне, но опять стал вести себя как глава семьи, которым никогда не был: после драки с Розой он схватил Санти за шиворот и вышвырнул на улицу.
– Верни все или пеняй на себя, – сказал он Санти сквозь зубы.
Лавиния постоянно следила за бабушкой, чтобы та не натворила каких-нибудь глупостей, вроде того раза, когда она угрожала ножом человеку, который требовал накормить его, хотя харчевня была закрыта. Роза даже спалила половину кухни, заявив, что лучше сожжет тут все, чем будет смотреть на то, как этот ублюдок уничтожает труд ее жизни. А еще она день и ночь ворчала на Себастьяно Кваранту: спрашивала у него совета, осыпала его упреками, даже обвиняла в том, что он мертв.
– Ты должен был быть здесь, чтобы защищать наш дом от воров, Бастьяно. А ты бросил меня одну, и вот результат. Теперь ты доволен? И ради чего, хорошо повеселился на этой паршивой войне?
