Он, конечно, шутил – и думал, что ужасно остроумно. Но в груди Патриции разливалась обжигающая волна, поднималась к голове. Руки покалывало, ее так и подмывало спросить Пеппино Инкаммизу, не затем ли он писал все эти письма и не затем ли проделал весь этот путь из Мерано, чтобы рассмеяться ей в лицо. Какая-то часть ее не могла отделаться от мысли, что, может быть, в том платье с маками, которое Патриция не решилась надеть, она была бы больше похожа на девушку и меньше – на страшного зверя, и парень бы и не подумал над ней насмехаться. Однако в тот момент ее раздражало буквально все в привлекательном лице Пеппино: длинные ресницы, прямой нос, лукавая улыбка. Неужели его внешность или то, что он приезжал и уезжал когда вздумается, давали ему право вести себя так, будто он лучше нее? Ничего из этого она не произнесла вслух. С усилием подавив гнев, она задрала нос, который с годами становился все более орлиным, все больше похожим на нос Себастьяно Кваранты и дяди Донато, и повернулась прямо к ухмыляющемуся Пеппино:
– И вообще, у меня другие планы. В сентябре я поступаю в университет.
Пеппино прекратил смеяться.
– Такая важная новость, а ты говоришь мне только сейчас. Расскажи подробнее.
Даже если Пеппино не хотел брать ее в жены, он все равно был единственным, кому Патриция могла рассказать все как есть. И действительно, он внимательно слушал ее, пока они шли от клуба к машине, а потом возвращались на улицу Серрадифалько, где встретились.
– А ты рассказала дяде Донато про университет? Он разберется с этим за полдня.
Патриция покачала головой с надменным видом, унаследованным от отца, Санти Маравильи.
– Да при чем тут дядя?
Только такой невежда, как Пеппино, мог подумать, что дядя Донато знает, как решать столь важные вопросы. Презрительный тон Патриции выбил Пеппино из колеи, но он настаивал:
– Твой дядя горы свернул, чтобы меня взяли в пансион Святой Анастасии, а ведь это мелочь. Ради того, чтобы его племянница поступила в университет, он дойдет до самого Отца Небесного.
В тот день они проговорили несколько часов – хоть и не виделись так долго, а будто попрощались только вчера. И расставание вышло грустным: Пеппино сидел в белом автомобиле, Патриция стояла на тротуаре в своей юбке на каждый день. Она холодно простилась и снова поклялась себе больше никогда не отвечать на его письма. Ничего не понимающий Пеппино смотрел, как она уходит, и думал, не лучше ли провести следующий отпуск в другом месте.
Дома никто не спросил у Патриции, где земля для цветов, за которой она отправилась несколько часов назад. Она укрылась на террасе и принялась обрывать сухие листья и подметать опавшие лепестки и веточки, плача от ярости и от пыли, поднимавшейся в воздух после каждого взмаха метлы. Когда Лавиния пришла вылить на олеандры воду, в которой замачивали фасоль, туча Патриции разразилась бурей. В два шага она пересекла террасу, подбежала к сестре и выбила у нее из рук деревянную миску.
– Ну ты и тупая. Сколько раз я говорила, чтобы ты не поливала мои растения грязной водой?!
– Она не грязная, в ней была фасоль.
– А фасоль что, чистая? Нет. В ней полно грязной земли, жучков и всякой гадости. Так что вода тоже грязная.
Лавиния надулась, а Патриция разозлилась еще сильнее и накинулась на нее свирепо, как лев с виллы Джулия, про которого все думали, что она на него похожа.
– Ты вообще понимаешь, что я тебе говорю? Ты что, тупая или глухая?
Видя ее ярость, Лавиния так испугалась, что расплакалась, как в детстве.
– Почему ты всегда со мной так говоришь? Я была не права, прости.
Сельма оторвалась от шитья и встала, чтобы посмотреть, что за шум на террасе.
– Патри, разве можно так разговаривать с сестрой?
– Ты всегда ее защищаешь. Даже когда она убивает мои цветы, ты ее защищаешь.
– От этих твоих цветов грязь одна, – вмешалась Роза. – Занялась бы делом.
Когда позже Лавиния принесла сестре в комнату чашку горячей воды с валерианой, Патриция раздраженно прогнала ее. Однако ей хватило одного глотка настойки, чтобы заснуть. Все лучше, чем удар по голове.
Дядя Донато заглядывал к ним раз в месяц – обычно он приходил пообедать в воскресенье, когда не нужно было служить мессу. Но путь был долгим, и, чтобы побыть с семьей подольше, он приезжал в субботу и останавливался в монастыре при церкви Святого Антонина в получасе ходьбы от их дома. На самом деле ближайшим приходом в квартале Ноче был другой, при церкви Святой Клары, но среди вечно сердитых клариссинок[22] дядя Донато никого не знал, а в монастыре Святого Антонина у него были приятели и гарантированный ночлег, когда бы он ни пожелал.
В тот субботний день дядя Донато ужасно удивился, когда в монастырь заявилась его племянница. Он сидел за маленьким железным столиком, играл в скопоне[23] с тремя священниками и пил анисовый ликер. Заметив племянницу, он встал и подошел к ней.
– Что случилось, Патри, что ты здесь делаешь?
– Я должна тебе кое-что сказать, дядя. Только тебе.
