– В следующий раз, Патри, ты должна молчать, – вмешалась Лавиния. – Посмотри, как ты выглядишь. Ты похожа на этого боксера – как там его? – Бенвенути[36]. Что мы теперь всем скажем?
– Расскажем всё Пеппино. Он крупнее папы.
– Нет. Пеппино – нет, – ответили хором Лавиния и Патриция, глядя в расширенные глаза Маринеллы.
– Тогда дяде Фернандо?
– Мы никому не скажем, – оборвала ее Патриция. – Мы сами всё уладим, как всегда.
Вечером Лавиния склонилась над кухонной раковиной, пытаясь отстирать со скатерти красное вино и кровь, когда словно из ниоткуда появился ее отец. Он застыл, прислонившись к дверному косяку, нос у него был красным, глаза потемнели, как у человека, который выпил лишнего.
– Патриция? – спросил он.
Лавиния яростно теребила ткань и не смотрела ему в лицо.
– Она спит. И Маринелла тоже.
– А ты не собираешься ложиться?
– Закончу здесь и пойду.
Тишина. Санти шмыгнул носом.
– Понимаешь, я всего лишь хотел дать ей пару пощечин за то, как она вела себя в присутствии Каролины. Если бы она просто сидела и молчала, на этом бы все и закончилось. Но твоя сестра всегда хочет быть права.
Лавиния вытащила скатерть из раковины. Скрутила ее в длинный жгут, отжала, будто душила большую змею, и положила в таз. Потом проделала то же самое с салфетками.
– Нельзя поднимать руку на родную кровь, – произнесла она тихим голосом, которого не было слышно за шумом воды, утекающей из раковины.
– Что?
– Мамушка говорила: нельзя поднимать руку на родную кровь.
– Мамушка. Мамушка. Вечно эта мамушка. Разве ты не можешь думать сама?
Патриция провела дома неделю, не ходя на работу, а Лавинии пришлось зайти туда и сказать, что сестра отсутствует, потому что подхватила свинку. Никто из ее начальников не возражал, но мужчины были не так глупы, как думали сестры. Однажды днем Козимо Пассалаква явился к ним домой, чтобы справиться о здоровье Патриции; Лавиния отговорилась тем, что не может впустить его, поскольку ей не разрешено приводить домой мужчин без согласия отца.
– Да, конечно, я понимаю. Но будьте добры, передайте: если ей что-нибудь понадобится, я всегда готов помочь.
Перед уходом он отдал Лавинии пакет с жареным миндалем, который, очевидно, был любимым лакомством Патриции. Лавиния уже собиралась закрыть дверь, когда появился Пеппино.
– Как Патриция, могу я ее увидеть?
Он проскользнул в дом, словно хозяин, не дожидаясь ответа, и готовый уйти Козимо остановился. Взглядом он смерил Пеппино с головы до ног и провозгласил перемирие. Мысленно Лавиния сделала пометку – напомнить сестре, чтобы та, как только встанет на ноги, объяснила Козимо, кто такой Пеппино Инкаммиза и что ему не стоит завидовать. Она бы и сама объяснила, если бы была в этом уверена. Впрочем, с Пеппино Лавиния стояла на своем и умела скрывать от него разные вещи, а вот дядя Фернандо ее пугал. Он и не думал верить, что Патриция заболела свинкой; расставив ноги, он стоял перед кинотеатром и не отпускал Лавинию домой, пока не узнал правду. Точнее, часть правды. Лавиния не могла предать сестру; она никогда, никогда не унизила бы Патрицию, рассказав, что ее поколотил Санти Маравилья. Но ей пришлось открыть дяде Фернандо, что у отца роман с синьорой Каролиной, – эта новость была достаточно серьезной, чтобы отвлечь его от синяков Патриции. Фернандо вышел из себя. Через несколько дней он появился на улице Феличе Бизаццы, изрыгая пламя.
– Позор всей семьи. Я тебя пинками с лестницы спущу. Выставлю обратно на улицу, с которой ты пришел. Ты, шелудивая псина.
Он повторял, что вышвырнет Санти из дома прежде, чем в постели Сельмы появится другая женщина, и не оставит своих племянниц в руках незнакомки. Дядя Донато только что дьявола не призывал, пытаясь убедить Санти Маравилью, что за этот смертный грех его постигнет заслуженная кара. Донато твердил, что траур и вдовство столь же священны для мужчины, как и для женщины, независимо от того, сколько времени прошло после смерти супруги.
Прежде Санти Маравилья испугался бы ярости Фернандо и проклятий Донато – и, возможно, в конце концов отказался бы от идеи жениться повторно. Но теперь он не был один против всех, как раньше: рядом с ним была Каролина Бранкафорте, особа на редкость решительная, которая в одиночку тянула отца-пьяницу и брата-бездельника. Она говорила, что станет новой женой Санти Маравильи меньше чем через полгода, а все потому, что святая Рита одарила ее своей милостью: Каролина была беременна.
– Одно дело – выгнать на улицу женщину, другое – ребенка, – сказал дядя Донато. – Что мы можем с этим поделать?
И он укрылся в стенах оратория, как будто в доме на улице Феличе Бизаццы теперь обитали призраки и он не хотел, чтобы они завладели его телом и душой.
– А нам что делать? – запротестовала Лавиния.
Всю жизнь ее дяди что-то из себя строили, а теперь отступали перед ребенком, в котором лишь наполовину текла кровь Санти.
– Вы должны уехать из этого дома. Я говорил тебе об этом много лет назад, – ответил Фернандо.
