– Скажи спасибо синьоре Каролине – это благодаря ей у нас на улице появились такие милые визитеры, – ответила Лавиния.
С началом нового года Каролина решила обновить квартиру на улице Феличе Бизаццы.
– Вы должны ее понять, – сказал Санти. – В этом доме повсюду следы другой женщины, они бросаются ей в глаза.
– Будь моя воля, я бы ей глаза выколола, – пробормотала Патриция, следя за тем, чтобы никто не услышал.
Она не могла позволить себе еще неделю не ходить на работу.
Каролина велела вынести из столовой стол и стулья, но оставила буфет из оливкового дерева со всей утварью: главным его достоинством она считала не то, что он сделан из дерева – она говорила, что деревянная мебель для деревенщин, – а то, что он запирался на ключ. Внутрь буфета, рядом с вещами Розы и Сельмы, она поставила привезенные из дома безделушки. Потом дважды повернула ключ и спрятала его в складках своей юбки. Теперь Лавинии, когда она накрывала на стол, приходилось спрашивать у Каролины разрешения взять мамины тарелки и бабушкину супницу.
Однажды вечером Маринелла пришла к сестрам очень встревоженная.
– Синьора Каролина ворует мамины вещи.
– Она их не ворует, – вздохнула Лавиния. – Она убирает их, куда ей вздумается, но все остается дома.
– Неправда. Она роется в шкафу и берет то, что ей нравится. Я видела, как она надевает мамин шерстяной палантин и даже берет сумочку.
Лавиния и Патриция переглянулись.
– Разве мы не забрали мамины вещи из шкафа?
– А почему мы должны были их забрать? Разве мы знали, что к нам в дом залезут воры?
Лавиния до последнего не хотела в это верить. Однажды утром, когда новая жена Санти ушла по делам, она зашла в супружескую спальню. Каролина заменила брачное ложе – то самое, которое подарили Санти его товарищи по карьеру еще в Сан-Ремо, то, где умерла Сельма. На его месте стояла кровать из кованого железа. Однако льняные простыни, расшитые розами, она оставила. Как и занавески с листьями. Здесь уже не пахло пудрой Сельмы, а висел аромат ландыша, который везде сопровождал Каролину. На туалетном столике стояли незнакомые флаконы и лежала щетка, на которой остались длинные каштановые волосы. Однако в шкафу, как и утверждала Маринелла, не оказалось шерстяного палантина Сельмы, шляпки с шелковой лентой и блестящей кожаной сумочки. Лавиния прекрасно помнила одежду своей матери: она сама сложила все и убрала в шкаф. Ее захлестнул гнев, и она с радостью перевернула бы всю комнату вверх дном, чтобы найти эти вещи; но куда бы они ни делись, было ясно, что Каролина их присвоила.
Предложение Патриции зайти в комнату Каролины с ножницами и наделать из ее тряпок симпатичных лоскутков уже не казалось Лавинии абсурдом. Она сходила на кухню за ножницами, которыми разделывала курицу, и набросилась на ночную рубашку синьоры Каролины, лежавшую под подушкой. Но потом сдалась. Ей не хотелось нарваться на наказание, а главное, у нее было мало времени – нужно было спасти оставшиеся вещи матери. Каролина отперла дверцы шкафа и запустила руки в ящики, выбирая то, что ей по вкусу, будто на улице Руджеро Сеттимо в неделю распродаж, – теперь Лавиния аккуратно собрала одежду и аксессуары Сельмы и переложила их в свой гардероб. С того самого дня Лавиния и Патриция заставляли предметы исчезать прямо из-под носа у Каролины, будто по волшебству. Стоило ей взглянуть на испанские ножи бабушки Розы, как на следующий день те чудесным образом пропали. И подушка Сельмы, синяя, с вышитыми голубками, подарок Пряхи; она исчезла после того, как провела вечер под Каролиной. Многие вещи удалось спасти, но для остальных оказалось поздно. Патриция была уверена, что Каролина тайком продает на каком-нибудь рынке то, что не выбрасывает. Маринелла клялась, что видела, как она носит шляпки и сумочки Сельмы, но не одежду, потому что та была ей слишком тесна. Лавиния не знала, чему верить; ясно было только, что эти вещи потеряны навсегда.
В 1976 году Каролина забеременела по-настоящему. Лавиния не верила в это, пока не стал заметен живот, но уж потом он раздулся, как воздушный шар, и 16 ноября на свет появился Иларио Маравилья. Крупный – почти четыре килограмма, – светловолосый и пухленький, похожий на пупса.
У Иларио была колыбель размером с «Америго Веспуччи»[38], комоды, шкафы, сундуки, а вещей больше, чем у принца Персии. Поскольку малышу требовалось место, Маринеллу и Патрицию отправили в спальню Лавинии: в конце концов, сказал Санти, слишком жирно ей одной занимать целую комнату. Оказалось даже забавно спать вместе, втроем, хотя в спальне было не протолкнуться от спасенных вещей.
Синьора Каролина не ограничилась тем, что выгнала их из комнаты. Всякий раз, когда Санти уделял внимание Патриции, Лавинии или Маринелле, она появлялась рядом с сыном на руках; а поскольку Иларио был очень милым ребенком – и, главное, мальчиком, – Санти был им буквально очарован. Никого, кроме сына, для него теперь не существовало.
