Патриция не рассказывала дядям, как сильно отстала от учебной программы в университете, потому что не хотела их разочаровывать, а может, была уверена, что рано или поздно вернется к занятиям. Но пока что она устроилась секретаршей к нотариусу Гаравалье, контора которого находилась на улице Кавура; за то, что она отвечала на звонки и разбирала документы, ей платили пятьдесят тысяч лир в неделю. Кроме того, четыре вечера из семи Патриция проводила в баре на перекрестке улиц Серрадифалько и Аверсы, где Козимо Пассалаква поручал ей закрывать кассу и вести бухгалтерию за двадцать тысяч лир в неделю. А еще он угощал ее ужином и каждый вечер подвозил домой. Последнее не входило в договор, но Патриция нравилась Козимо, и ему казалось, что покатать ее несколько минут на «Веспе» перед тем, как распрощаться, – неплохой компромисс на то время, пока он набирается смелости пригласить ее на свидание. Козимо было едва за тридцать, но выглядел он лет на десять старше. Он уже начал лысеть, и остатки волос на его голове образовывали букву М; он отпустил длинную бороду и носил мешковатые джинсы с рубашкой в вертикальную полоску. Он слушал Де Грегори, но больше любил Гуччини[34], читал газету L'Unità[35], голосовал за коммунистов, а по утрам в воскресенье, вместо того чтобы идти в церковь, открывал бар для встреч товарищей по партии. На этих встречах он легко раздражался, что шло вразрез с его обычным добродушием; казалось, в политических спорах он выпускает пар и забывает о своих невзгодах: о том, что потерял обоих родителей, когда ему еще не исполнилось двадцати пяти; о том, что его отец на смертном одре не сомневался, что Козимо всю жизнь будет барменом; о том, что заурядная внешность делает его невидимкой для женщин. Другой на его месте только и делал бы, что копался в себе и жаловался на несправедливость, но Козимо предпочитал в свободное от работы время сетовать на социальное неравенство и диктатуру капитала. Ему достаточно было провести воскресное утро в бурных дискуссиях с товарищами по партии и немного поругаться на новости по телевизору, чтобы снова вести себя вежливо и обходительно с посетителями бара и со всем человечеством. В конце концов, политика, как он всегда говорил, должна улучшать жизнь человека; похоже, что в его случае так и было.
Поначалу Патриция стала приходить по воскресеньям, чтобы помогать ему разносить напитки и еду товарищам из партячейки, только ради еженедельной прибавки к зарплате в тысячу лир. Но со временем эти встречи стали вызывать у нее интерес, как и сам Козимо. При ближайшем рассмотрении он оказался не таким уж и скучным: на одной из встреч она узнала, что он дважды побывал в Советском Союзе, один раз в Чехословакии и один раз в Югославии. Она-то нигде не была. Однажды разоткровенничавшись, что случалось нечасто, она призналась Лавинии, что Козимо – первый мужчина, который, говоря с ней, рассказывал, а не объяснял. Он не читал нотаций и, заканчивая очередную историю, каждый раз спрашивал: «Что думаешь, Патри? Мне интересно твое мнение». Постепенно Патриция стала высказываться все охотнее, ведь дома ее никто никогда ни о чем не спрашивал.
Лавиния считала, что все эти встречи с коммунистами и бунтарями не идут ее сестре на пользу. Патриция перестала убирать в квартире и пользоваться швейной машинкой, которую называла не иначе как инструментом угнетения женщин: теперь в дополнение к прочим обязанностям Лавинии еще и приходилось подшивать подолы платьев Маринеллы.
Было решено отправить сестренку в среднюю школу монахинь-кармелиток при том же училище, где она заканчивала началку, но в первый же день сестра Мария Беатриче отослала девочку домой с запиской в тетради: красивым круглым почерком там значилось, что форма Маринеллы Маравильи недостаточно аккуратна, и доводилось до сведения родителей или лиц, исполняющих их обязанности, что школа для девочек закроет глаза на такую небрежность лишь один раз. После второго предупреждения ученица может быть исключена.
– И что это значит? – спросила Лавиния, изучая записку учительницы, словно там были иероглифы вместо букв.
– То, что вы заставляете меня ходить в обносках. – Маринелла приподняла обтрепанный подол юбки. – Взгляни.
– Не говори ерунды. Я не виновата, что эта форма страшна как смертный грех. Из этой ткани для монахинь трудно шить.
– Нет, это ты плохая швея.
– Марине, прекрати, ты поняла? Мы тут из кожи вон лезем, чтобы ты могла учиться. Разве так говорят спасибо?
– Я не вернусь в эту школу.
Лавиния уже готовилась отвесить надувшейся Маринелле пощечину, но вмешалась Патриция. Осмотрев юбку, она приняла окончательное решение.
– Сшито паршиво. Но мне не нравится, что монашки вдруг решили, будто могут учить нас, как одеваться. И вообще, эта форма – фашизм. – Она наставила палец на Маринеллу. – Завтра я запишу тебя в государственную школу, и мы раз и навсегда перестанем смотреть в рот монашкам.
