Барретт иногда отвечал на светские вопросы Этель и Сабины на радость последней, также был занят разговорами делового порядка с Отто и Пхенгом, но Марту напрягло другое. Фройляйн Ланге, стоя с бокалом шампанского напротив Ричарда, изъявила желание приехать в Штаты, чтобы открыть и там свои бутики. Можно было бы подумать, что она хочет использовать положение Барретта, но Марта знала этот взгляд - целью был как раз Ричард, а не бутики, и дай тот намек, Сабина бы рванула в Штаты со скоростью ракеты, а то и без намека. Scheiße. Отношение Барретта к беременности, которое он не скрывал от своих женщин, совершенно не ограждало его от интереса разного рода светских львиц, которым дети были в принципе не нужны. Даже Лили, которая явно имела иное мировоззрение, будучи предупрежденной лично Мартой - от Барретта не отказалась.
Но апогеем этого вечера для Марты стала не Сабина. Как назло, на фуршете присутствовала дочь Госса - Стефания, которая была не одна, а со своей маленькой дочерью. Марта и раньше сталкивалась с детьми на вечеринках, но сейчас, по понятным причинам, более остро отреагировала на картину матери с ребенком на руках.
Всю вечеринку Марта стояла с бокалом белого вина, поддерживала беседы с гостями, улыбалась Ричарду, но ее душевное состояние сложно было назвать спокойным. Скорее воинствующим, как и ее украшения. В очередной раз она чувствовала на себе ярлык “одна из”, эта мысль вновь била по женскому самолюбию, и она даже позволила себе несколько острых шуток, как в былые времена, будучи замужем за Сенгом.
Марта, продолжала наблюдать за яркой Сабиной, бросающей откровенные взгляды на Барретта, за ребенком, бегающим по палубе со звонким смехом, и подумала даже возбудить в Ричарде чуть больше внимания к себе.
Весь вечер на нее косил взгляд один из гостей - владелец сети продуктовых магазинов.
“Позаигрывать, что ли, с этим Шеффнером...” - скривилась она, вспоминая, как ее муж в такие моменты ревновал. Но вовремя себя осадила. Подобное могло сработать с влюбленным в нее Сенгом, но не с Барреттом. Этим поступком она накажет только себя. Внимание она привлечет, но не то - Барретт сочтет подобное поведение неприемлемым. Поэтому, сконцентрировав волю, она продолжала мило улыбаться гостям и, чтобы контролировать себя, на всякий случай отказалась от очередного бокала вина.
Но Ричард Барретт потому и назывался Дьяволом, что от его взгляда ничего не могло ускользнуть.
Они ехали в машине, которая должна была доставить их от причала до апартаментов, в салоне стояла тишина, Барретт просматривал свой смарт, а Марта пыталась успокоиться. Однако, стоило ей закрыть глаза, ее душевное состояние белым шумом и клубами дыма проникало глубоко в сознание, отравляя мысли.
Она открыла глаза и, выдохнув, потянулась к Ричарду, желая прильнуть.
- Ты не держишь удар, - внезапно произнес Барретт спокойным тоном, продолжая что-то печатать в своем смарте.
Марта резко застыла и, понимая, что ее порыв прижаться таким образом остановили, выпрямилась.
- Твое поведение неприемлемо, - продолжил он, и Марта уловила в его голосе разочарование.
Его слова и тон прозвучали не просто тревожным звонком, а пожарным набатом. Она знала, что от нее всегда требовалось безупречное поведение, а сейчас понимала, что на вечеринке дала слабину эмоциям, и Ричард считал в ней неподобающую агрессию. Марта бросила на Барретта тревожный взгляд, и в ее груди больно кольнуло чувство надвигающейся потери.
- Прости, устала. Впредь буду вести себя подобающе, - произнесла она, пытаясь спасти ситуацию. Однако, Барретт повернул к ней голову и спокойным голосом произнес:
- Утренним рейсом ты возвращаешься в Сиэтл и должна освободить резиденцию.
Сейчас, через несколько дней после ее возвращения из Германии, Марта начала свыкаться с мыслью, что она вышла из круга жизни Барретта. Однако слова “должна освободить резиденцию” стали для нее тяжелым ударом и до сих пор каленым железом выжигали сознание до адских головных болей. Она глотала ибупрофен и старалась заполнять все свое время работой. С раннего утра до позднего вечера она была на ногах, но, как только наступала ночь, она приходила в свой люкс, который сняла в “Мариотте”, и после очередной дозы седативных проваливалась в черный сон.
Вот так просто. Четыре года жизни. Четыре года отношений. Один неверный шаг и итог - три гребаных слова “должна освободить резиденцию” и утренний рейс до Сиэтла.
Вот так просто одним движением руки отрезал ненужное. Мешающее его интересам и целям. Хладнокровно и эгоистично.
Однако, как бы она не злилась, но теперь разум фиксировал детали, не давая ей уйти в горечь обвинений или очередную иллюзию.
Сейчас, когда она оказалась за бортом жизни Барретта, она смотрела на свои с ним отношения со стороны, и признаки его эгоизма и самодостаточности болезненно резали глаза. И его молчаливость, и его отстраненность после секса, и отсутствие элементарных поцелуев. Даже ее акт подчинения и минет на коленях теперь виделся ей совсем в другом свете.
