Но Джек знал. На самом деле ответ мерещился ему везде, чего только может коснуться больное подростковое воображение: в завываниях ноябрьского ветра, в облике перегоняемых им же серых туч или мутном блеске грязного солнца и кислых лицах угрюмо проходящих мимо прохожих. Все в этом мире, казалось, скрывало в себе страшные слова, чтобы только сам брюнет потрудился собрать их в связный текст.
«Я знаю, нет, спасибо, не нужно унизительных аплодисментов — это лишнее. Просто… это сложно. Я понимаю, что натворил, но каким образом сделал это, как мог испортить созданное с таким терпением и трудом… Сложно объяснить даже самому себе то, что внутри меня происходит. Словно я в один миг оступился и потерял без того ненадежную связь с маковым полем, с радужно улыбающейся мне девочкой и теплым светом; вместо этого я задыхаюсь в грязном облаке табачного дыма, брошенный и напрочь отрезанный от заветной тропинки».
И Дауни все брел без разбора, не трудясь даже изредка оборачиваться или смотреть по сторонам. Он был целиком погружен в неизбежное лишение, в то, что можно сквозь крепко сжатые зубы назвать предательством, отчеканить, брызжа слюной во все стороны, чтобы это прозвучало как можно жестче и убедительнее, вызвало очередной виноватый стон и вздох. Осенние листья заметали остывший асфальт Бостонских улиц, а парень шел, опустив голову книзу, чувствуя, как в душе сигаретный пепел быстро засыпает крошки мятных пряников, проникает в почти высохший в кружках чай, превращая его в гадкое несъедобное месиво, и образовывает сыпкие горы, принуждая давиться собою и чувствовать на зубах гадкий хруст.
Глава 21
Джек возвращался из школы в немного приподнятом, насколько это было возможно, настроении — вместо уроков Картер утащил его к своим друзьям, и те довольно неплохо провели время вместе. Правда, теперь от парня разило дымом и сладковатым запахом сигарет, от которого крайне сложно было избавиться: он словно намертво въелся в ткани одежды, рукава куртки и даже в волосы — был повсюду и окружал своего владельца, как невидимый купол.
«Наверное, я сильно влип», — подытожил про себя Дауни, запуская ногу в кучу бурых листьев и одновременно с тем морщась и жмурясь от порыва ледяного ветра. «Надеюсь, хоть сегодня Мэг будет в нормальном расположении духа или вхлам закинется и отключится, перед этим смерив меня равнодушным взглядом. Было бы просто чудесно».
Ах, да, точно. Сегодня же был тот самый день, когда восемнадцать лет назад маленький мальчик появился на свет; когда теплые и, наверняка, гладкие руки Шарлоты Дауни бережно прижимали его к своей груди. Когда около девяти лет назад Джордж поначалу перестал приносить свежую выпечку по воскресеньям, затем отказался от вечерних игр с сыном, а после и вовсе благополучно исчез из его жизни, оставив напоследок кусочек меди на тоненькой цепочке. И где-то уже три года с лишним с тех пор, как разбитая долгами, но все еще сплоченная духом счастливая семья перебралась в Бостон — до сих пор иногда в памяти парня всплывают некоторые обрывки. К примеру, запах свежего скотча и картонной пыли; постоянный беспорядок и учеба по ночам, потому как в течение целого дня мать и сын занимались обустройством нового жилища; вкус теплого пирога из дешевых магазинных яблок, но такой дивный и ни с чем не сравнимый — тогда Джеку казалось, что это был его лучший день рождения. Правда, Шарлотта с улыбкой твердила:
— Ты говоришь это почти каждый год, милый. Раз за разом этот праздник для тебя трепетнее предыдущих.
А мальчик только смеялся в ответ и крепче стискивал маму в ласковых объятиях.
