Зачем я наблюдаю за ней, не могу понять. И зачем потом еду следом – тоже. Очнуться от морока получается только в одном из дворов, когда Она исчезает в подъезде невзрачной двенадцатиэтажки.
Запоминаю зачем-то адрес. Сюда, значит, переехала. К чему мне эта информация? Хотел бы найти, давно достал бы из-под земли. Выбрасываю очередной окурок в окно и жму на газ.
К чёрту тебя, сука…
В загородном доме всё как всегда. Мать руководит бегающими туда-сюда официантами, раздавая последние указания. Отец сидит у камина в гостиной, медленно раскуривая трубку. Плевать он хотел на то, что дым всегда раздражает мать.
– Куда? – окликает меня он.
Молчу, обуваясь.
– Ян, я к тебе обращаюсь.
– Тебя это не касается, – зашнуровываю ботинки.
– Снова к ней едешь? – в его интонации сквозит то, от чего выворачивает наизнанку. – Будто это теперь имеет значение.
– Не лезь ко мне, – отзываюсь холодно.
– Избавился от серьги? Правильно. Ходишь, как не пойми кто…
– Отвали.
– Ян, – встревоженный голос матери врывается в наш «тёплый» диалог.
– Снова туда собирается. Уже попахивает отсутствием здравого смысла, разве не понимаешь? – продолжает равнодушно изгаляться отец. – Хоть ты ему скажи, Марьяна.
– Ян, давай на этот раз ты проведёшь вечер с нами? – кладёт руки мне на плечи, но я тут же одним движением сбрасываю её ладони.
Встаю, поднимаю брошенную на диван куртку.
– Новый год – семейный праздник, – опустив глаза, произносит она.
Снова тянет ко мне свои руки, поправляет воротник. До блевоты тошно. Настроение после посещения квартиры Беркутова и так в ноль, а тут ещё она…
– СЕМЕЙНЫЙ праздник? – кручу в руках яблочный гаджет и смотрю на них насмешливо. – Вы оба просто образец истинного лицемерия.
– Прекрати! – гневается в секунду папаша.
– Самим не противно купаться в этой мерзкой лжи? – невозмутимо продолжаю я. – Один ещё вчера нагибал очередную подстилку в офисе, а вторая уже которую неделю подряд развлекается с новым водителем.
– Закрой. Рот, – цедит Абрамов-старший, пристально на меня глядя.
Ненавидит. Я для него, как горящее огнём напоминание. Извечный раздражающий фактор.
– Ян, прошу тебя, – голос матери предательски дрожит.
Глаза блестят от слёз. Но они давно уже меня не трогают. С тех самых пор, как она опустилась…
– Давайте, продолжайте играть в цельную ячейку общества. Только без меня, – направляюсь в сторону выхода.
– Стой, мы не закончили!
– Я закончил.
– И когда ты успел превратиться в такого ублюдка? – вполне искренне интересуется блестящий адвокат, но совершенно никчёмный отец.
– Ты в этот момент отдыхал с очередной своей пассией на Бали.
– Ну… знаешь ли! – гаркает, вставая.
– От худого семени не жди племени, – саркастично бросаю я в ответ. – От осинки не родятся апельсинки. Отец – рыбак, а дети в воду смотрят. Отсеки собаке хвост – не будет овца. Мне продолжать?
– Ты это слышишь, Марьяна? Твой сын вконец потерял совесть! – брызжет он слюной.
– Нельзя потерять то, чего не имеешь, – говорю ему напоследок.
– Иди, иди. Мучайся! Грехи замаливай! – орёт вслед породивший меня на этот свет. – Да только её это не вернёт!
– Игорь! – пытается осадить его мать.
Сказал наконец то, что годами крутилось на языке. Не выдержал всё-таки. Похвально…
Поворачиваюсь. Посылаю в его сторону взгляд, полный ответной ненависти. Давно уже обоюдной.
– Пожалуйста, давайте не будем, – часто дыша, произносит мать, словно лезвием разрезая давящую тишину. – Не в этот день.
– Я виноват, но и ты с себя ответственность не снимай. Напомнить, где ты был? – повышаю и я на него голос тоже.
– Я прошу вас… – мать мечется от меня к нему. – Не надо, пожалуйста.
Только из-за неё, клянусь.
Молча ухожу. Уже на улице, после грохота хлопнувшей входной двери, грудь наполняется битым стеклом. Дышать тяжело. В глазах подозрительно щиплет. Даже так, что ли…
Задел всё же.
Сажусь в тачку и пару минут тупо лежу, соприкоснувшись пылающим жаром лбом с прохладой кожи руля. Нарочно не включая обогрев. Зажмуриваюсь.
Руки трясутся.
Уши закладывает.
В голове калейдоскопом одна за другой сменяются навязчивые картинки.
Вспышки. Яркие. Как цветные фотоснимки.
Сдирают кожу заживо. Заставляют чувствовать привычную агонию, настигающую почти всегда внезапно. Врывающуюся в разум, пролезающую в то, что ещё можно подвести под понятие души.
Запускаю двигатель. Невидящий взгляд на полупустую загородную дорогу. Еду туда, откуда не возвращаются… По пути покупаю цветы. Нежно розовые лепестки роз тут же примерзают, когда достаю их из багажника.
– Я уже думал, что ты не приедешь, – сверкая золотым зубом, скрипит охранник, стрельнув у меня сигарету.
Молча протягиваю ему несколько пятитысячных купюр.
– Смотрю на тебя каждый год и диву даюсь. В праздник – на кладбище. Да ещё и прямо в новогоднюю ночь, – закрывая за мной ворота, говорит он.
– Кому праздник, а кому вечная петля, – бросаю, проходя мимо.
– Сочувствую, сынок. Не примёрзни там насмерть.
– Не переживай, – давлю усмешку. – Такие твари, как я, удивительно живучи.
