– Помню нашу первую поездку, клянусь, ты была похожа на Буратино! – не могу сдержать рвущийся наружу хохот, когда в памяти всплывает испуганное выражение её лица, отражающее весь тот ужас, который она испытала, глядя на моего железного друга.
– Было очень страшно, Ром, и я жутко смущалась, потому что мне пришлось за тебя держаться, – откровенничает она.
– Ты так вцепилась в меня тогда. Ей-богу, думал, что твои пальчики доберутся до самой печёнки, – громко смеюсь, наслаждаясь тем, как она пуще прежнего заливается краской.
– Прости, просто я… очень нервничала.
– Лисицына, да ты хоть знаешь, сколько раз потом я вспоминал ту ночь?
– Вспоминал? – поворачивается ко мне и смотрит так, будто не верит. – Правда?
– Конечно, хотя обстоятельства нашей встречи в моём доме были, мягко говоря, не очень.
Чувствую, как Алёна напрягается, и сжимаю челюсти от внезапно нахлынувшей злости. Тот эпизод с её похищением Абрамову я так и не простил. Да и вряд ли прощу когда-нибудь. Напугали девчонку…
– Забудешь такое! Ты ж меня чуть не пристрелила, – прищуриваюсь и легонько толкаю её плечом.
– Ну, нет, не так всё было, – спорит Алёна, качая головой.
– Ага, конечно, – хмыкаю я. – К счастью, шальная пуля продырявила рамку, а не мою голову!
– Ты был такой самоуверенный. Тебе было не страшно? – спрашивает она, глядя на меня с явным беспокойством.
Подсознание подбрасывает весьма яркую картинку: моя спальня, Лисицына в нижнем белье и с пистолетом в руках – мокрая до нитки, с ног до головы в пейнтбольной краске.
– Честно? – убираю ветку в сторону, чтобы она могла пройти. – Я был слишком шокирован твоим внешним видом для того, чтобы думать про пушку, направленную мне в лоб.
– Однако ты рассказал про неё много чего интересного! – ухмыляется она.
– Это просто поплывший мозг на автомате сработал.
– Интересно, если бы всего этого не произошло, – предполагает задумчиво, – как бы дальше у нас с тобой всё сложилось?
– Кто знает, – жму плечом. – А если серьёзно, для меня всё изменилось тогда, когда я увидел на твоём теле синяки и следы от ремня. Так мерзко и противно стало… Потом пневмония, больница. Гадко было на душе.
Она останавливается и тянет меня за руку к себе, вынуждая тем самым подойти ближе. Обнимает за шею, и какое-то время мы просто молчим, слушая истошное щебетание птиц.
– Алён, прости меня, пожалуйста, – в сотый раз говорю я ей, закрывая глаза. – За букет из денег, за ведро, за лестницу, за ту ночь в моём доме, за всё… Прости.
– Ром, сколько можно извиняться, всё это уже неважно, – гладит меня по спине, трётся носом о щёку.
– Нет, важно… По отношению к тебе я вёл себя как конченый урод. Знаю, это всего лишь слова, но мне очень стыдно за то, что я позволял себе.
– Это уже не имеет никакого значения. Хватит мучить себя прошлым. Далеко нам ещё идти?
– Нет, мы уже совсем рядом.
– А там у тебя что? – кивает на рюкзак. Перевела тему, конечно же.
– Всё, что нам понадобится для пикника.
– То есть это очередное свидание? – хитро улыбается, и на душе у меня сразу становится теплее.
– Оно самое.
Некоторое время спустя мы выходим на земляничную поляну, расположенную неподалёку от реки.
– Как красиво! – Алёна окидывает восхищённым взглядом наше пристанище на пару ближайших часов. – Ром, смотри сколько здесь земляники!
– Я же говорил тебе, – срываю несколько ягод и закидываю в рот. – Она, кстати, очень вкусная.
– Ты уже привозил сюда кого-то? – старается, чтобы этот вопрос прозвучал равнодушно, но меня не провести.
– Да.
Отслеживаю реакцию. Хоть она и силится не подать вида, но от меня не укрывается тот факт, что мой ответ её задел и расстроил.
– Савелия привозил, – не могу сдержать довольную улыбку.
Приятно чувствовать, что Лисицына меня ревнует. Вон сразу снова расцвела после моих пояснений.
У раскидистого дерева ставлю на траву пухлый рюкзак. Извлекаю из него тонкий плед, бутылку воды и нехитрый запас провизии.
– А ты серьёзно подготовился, – подмигивает мне и помогает расстелить одеяло.
Снимает кеды и садится, вытягивая перед собой длинные ноги. Я располагаюсь рядом, и пока она осматривает поляну, наблюдаю за тем, как лучи солнца, пробивающиеся сквозь пушистые зелёные ветви, ласкают белоснежную кожу её ключиц.
– Ром, не обижайся, пожалуйста, на маму, – произносит она виноватым тоном, поворачиваясь ко мне.
– Твоя мать явно меня недолюбливает, не отрицай, – хмыкаю я.
– Дело не в тебе. Ты ведь и сам знаешь, почему она так себя ведёт.
– Мне всё равно, Алён, – прислоняюсь спиной к широкому стволу дерева.
– Я так рада, что мама сейчас не пьёт… Бесконечно благодарна Марине Максимовне за помощь.
– Дальше всё зависит только от неё самой, ты же понимаешь? Твоя мать либо оставит алкоголь в прошлом, либо снова к нему вернётся.
– Понимаю… и надеюсь, что она справится, хотя бы ради Ульяны. Сестра так счастлива! Просто оттого, что она может гулять с ней, разговаривать, смеяться. Наконец-то ребёнок почувствовал себя нужным. Пусть бы так всё и осталось!
– Дай бог, Алён…
