– Тебе было двенадцать, когда мы с Клейтоном сошлись, и она сказала судье, мол, не хочет, чтобы грязная девка ее бывшего муженька – мне пришлось поискать это слово в словаре – промывала мозги ее дочери, науськивала на ненависть к собственной матери. Было заседание, и в течение первого года мне даже не разрешали оставаться с тобой наедине.
Я задыхаюсь. Какого, мать вашу, хрена?
– Я понятия не имела.
– Знаю. Мы тебе не говорили. И полагаю, держать дистанцию вошло у меня в привычку. Но все эти годы я наблюдала за тем, как ты взрослеешь, и думаю, ты выросла в замечательную молодую женщину. Ты такая креативная, придумываешь истории, у тебя хорошее чувство юмора. Я очень горжусь тобой.
– Тогда почему ты не хочешь, чтобы я находилась рядом с сестрами? – Уязвленный вопрос вырывается прежде, чем я успеваю его остановить.
Она выглядит встревоженной.
– Почему ты так говоришь?
– Ты всегда так беспокоилась о них, когда я была рядом. Словно не доверяла. В прошлом месяце, после падения Моник, ты так разозлилась, и…
– Я действительно разозлилась, – перебивает Ния. – На Моник! – Теперь она взволнована. – Эта девчонка прекрасно знает, что нельзя лазать по мебели! Я говорила тебе перед тем, как мы ушли той ночью, как сильно это меня расстраивает.
Она и правда мне говорила. Но до меня внезапно доходит: когда ты думаешь, будто кому-то не нравишься, все их слова начинают казаться искаженными. Каждый взгляд. В ее глазах могло отражаться недовольство Моник, но я видела лишь осуждение, направленное на меня. В тоне могло звучать беспокойство, а я слышала обвинение. Я зациклилась на себе, и теперь мне стыдно, поскольку я понимаю: так поступила бы моя мать.
– Мне казалось, ты не хочешь, чтобы я была рядом. Да и папа тоже.
– Твой отец? Никогда. Он любит тебя, Кассандра. Всегда только о тебе и говорит.
В горле образуется комок.
– Правда?
– В этом доме не проходит и дня, чтобы твое имя никто не произнес, – говорит Ния. – Он очень сильно тебя любит.
– Но никогда не говорит мне об этом.
– А ты когда-нибудь говоришь ему о своих чувствах?
– Нет, но разве это только моя обязанность?
– Нет, – соглашается она. – И именно поэтому мы сейчас зайдем внутрь, чтобы вы могли поговорить.
– Ты же сказала, что он спал.
– Когда я вставала, да. Но сейчас он проснулся. – Она кивает в сторону кухонного окна. – Я просигналила ему, чтобы он дал нам минутку, когда он вышел из дома.
– Он вышел?
– Да. Когда ты… загрустила.
– Он наверняка готовит чай, который ты любишь. И мне бы хотелось, чтобы ты сказала ему все то, что только что сказала мне. Давай зайдем внутрь, чтобы ты это сделала?
Я колеблюсь.
Ния стряхивает с колен гравий и встает на ноги.
– Кассандра? – Она протягивает мне руку.
Я принимаю ее и позволяю Ние помочь мне подняться. Но сомнения возвращаются, прежняя неуверенность нарастает и заставляет меня прикусить губу.
– Если я тебе нравлюсь, почему ты всегда называешь меня Кассандрой?
– Это ведь твое имя, oui?
– Oui, то есть да. Но… все остальные называют меня Кэсси или Кэсс, а ты никогда так не делаешь. Я думала, это что-то значит. Типа ты намеренно вела себя официально, потому что я тебе не нравилась.
Ее губы кривятся в усмешке.
– Вовсе нет. Я просто думаю, что это красивое имя. Кас-санд-ра. Мне нравится, как оно скатывается у меня с языка.
Я подавляю смех. Ну естественно.
Человеческий мозг иногда такой нелепый. Создает такие тщательно продуманные намерения, приписывает мотивы, когда вообще-то «ей просто нравится, как мое имя слетает у нее с языка».
Глава 33
Тейт
Следующим утром я захожу на кухню и застаю отца за столом, он пьет кофе и читает субботний выпуск «Авалонской Пчелы», пока мама готовит яичницу-болтунью. Я, ей-богу, даже приглядываюсь. Мне приходится несколько раз моргнуть, дабы убедить себя, что я не выдумываю этот райский спектакль домашнего уюта.
Прошлой ночью папа ночевал в доме своего друга Курта, а теперь он у нас на кухне. Наверное, он проснулся и сразу пришел домой, и вместо того, чтобы захлопнуть дверь у него перед носом, мама впустила его и, черт возьми, подает ему завтрак.
Я стою в дверях и смотрю. Они не замечают меня, слишком поглощенные своими мирскими делами. Мама засовывает два ломтика хлеба в тостер. Папа читает газету, будто все в порядке. Будто он не развалил нашу семью.
– Какого черта он здесь делает?
Они оба в шоке оглядываются.
Когда мои глаза встречаются с папиными, его переполняет стыд. Хорошо. Надеюсь, ему, черт подери, стыдно. С той самой секунды, как мать Кэсси сбросила на нас гребаную бомбу, события прошлой ночи прокручиваются у меня в голове снова и снова. Когда мы с мамой вернулись домой, она отказалась даже обсуждать то, что произошло. Я никогда в жизни не был так расстроен, но, эй, я подумал, что не только моя жизнь полностью перевернулась с ног на голову. Это ее брак. Поэтому я держал рот на замке, несмотря на все вопросы, которые вертелись у меня на языке. Я не давил на нее. Мы выгуляли собак, а потом она пожелала мне спокойной ночи и пошла спать.
