Мы ждем на краю тихой проселочной дороги. Первые велосипедисты, которые проезжают мимо, – молодые влюбленные.
– Нет, – говорит Трюс.
Второй – мужчина.
– Нет, – снова решает сестра.
Мы идем дальше, постоянно оборачиваясь. Минут через двадцать Трюс замирает.
– Наконец-то!
Она тычет меня в спину, и я, подняв руку, делаю шаг вперед, навстречу проезжающей мимо женщине.
– Да? – Она останавливается.
Я молчу. Была бы она уродиной, так нет же: у нее круглое, приветливое лицо и блестящие каштановые кудри.
– Что-то случилось? Тебе нужна помощь?
Трюс подбегает, ставит ноги по обеим сторонам ее переднего колеса и хватается за руль.
– Мы из Сопротивления! А ну сдавай велосипед! – неумолимым тоном требует она. – Ну, давай же!
– Что? – Женщина покрепче вцепляется в руль и твердо заявляет: – Вот уж нет! У нас все велосипеды конфисковали, этот последний.
– Да ладно тебе, – говорю я. – Мы же не фрицы.
Женщина мотает головой. Вид у нее решительный. Ее взгляд становится жестким.
– Он нам самим нужен!
Затягивать нельзя, это я и по лицу Трюс вижу. Нужно линять, пока еще кто-нибудь не появился. Но женщина смотрит на нас уверенно, будто это она хозяйка ситуации.
– А ну с дороги!
Она разжимает пальцы и впивается ногтями в руку Трюс. Та не сводит с нее грозного взгляда и не поддается. Я стреляю глазами туда-сюда. Ну отдай же его, думаю, отдай же!
Внезапно Трюс вырывает руку, одним прыжком оказывается сбоку от женщины и хватает ее за плечо. Та плюет ей в лицо, сильно толкает в грудь. Трюс спотыкается и падает навзничь. А женщина уже ставит одну ногу на педаль и отталкивается другой. Сейчас сбежит! Ну уж нет! Не успев опомниться, я выхватываю пистолет и стреляю в воздух. От грохота звенит в ушах. Трюс взвизгивает, женщина содрогается, из куста вылетают птицы.
– А ну гони велик! – высоким, пронзительным голосом ору я.
Хозяйка велосипеда бледнеет, ее глаза широко распахиваются. Она отпускает велосипед, тот падает на песок, а женщина пускается в бегство.
Трюс поднимает велосипед, и я запрыгиваю на багажник. Низко склонившись над рулем, она неистово крутит педали, будто за нами по пятам мчится сам дьявол. Может, так оно и есть.
– Ты что, сдурела? – тяжело дыша, вопит Трюс. – У тебя с головой не в порядке?
Я не знаю, что сказать. Пистолет тяжело оттягивает карман пальто.
– Как ты могла?
Я моргаю и гляжу в небо. Пушистые облака расступились, за ними в противоположном направлении плывут другие – высокие, белые. Я изо всех сил стараюсь не разрыдаться.
– У тебя что, совсем крыша слетела?!
– Да-да, я уже поняла! – огрызаюсь я.
Чуть погодя Трюс кричит:
– Мне нужно проораться.
И именно это она и делает. Ревет что есть мочи.
– Ты была прямо как фриц! – с отвращением говорит она. – Еще не хватало, чтобы нас арестовали. Здесь, в Энсхеде!
Губы у меня дрожат. Я бормочу извинения.
– Пистолеты нужно спрятать, – решает Трюс.
Она посылает меня в лес, а сама стоит на стреме. Я руками зарываю оружие в землю. Через несколько дней откопаем.
Мы молча едем дальше, к пункту назначения.
– Такого мы больше делать не будем, – тихо говорю я, пока Трюс прислоняет велосипед к дереву и запирает на замок.
– Мы?! Мы?! – возмущается она. – Или ты об угоне велосипеда?
Я молча бреду за ней по узкой тропинке. Вдалеке со взлетной полосы съезжает немецкий самолет и катится к лесу.
– Смотри! – шепчу я.
Трюс кивает.
– Хочешь сказать, что грязную работу за нас должны делать другие?
– Ах, ну тебя, – бросаю я ей в спину. – Злыдня!
В молчании, не отходя друг от друга, мы осматриваем местность. Отмечаем, куда отъезжает самолет, где устанавливают зенитки. И тут Трюс заводится опять:
– Глупая ты дикарка, вот ты кто! Вовсе я не злыдня, я демонстрирую лидерские качества. – Ее голос звучит самодовольно.
– Чего? Чего ты там демонстрируешь? Тоже начала умничать?
– Лидерские качества, – повторяет Трюс. – Так Франс сказал.
– Да, – говорю я. – Франс – известный шутник.
В госпиталь, где мы работаем, регулярно доставляют раненых после бомбардировок аэродрома. Иногда привозят и английских пилотов. И все же без постоянного напряжения подпольной работы мы здесь будто на каникулах. Тут я просто девчонка. Болтаю с другими медсестрами о парнях, рассказываю им о Петере и признаюсь, как сильно по нему скучаю. Чем больше я о нем говорю, тем сильнее осознаю: он и вправду мой парень.
Но от такого покоя мне не по себе. Сплошная тишь да гладь почти три месяца подряд, это ж с ума можно сойти! Я плохо сплю, будто жду, что меня в любой момент могут вызвать на задание. И днем натянута, как струна. Мы с Трюс ссоримся по пустякам, но, к счастью, уже не из-за того глупого выстрела.
