Все два долгих месяца в Энсхеде я грезила о нашей встрече с Петером. Каждый вечер перед сном. Представляла это себе примерно так (только во всех подробностях): Петер обнимает меня, шепчет, как рад меня видеть, ласкает, целует. А мне все это приятно, и поцелуи тоже. Ведь так и должно быть. Ласки, поцелуи, нежный шепот. Только мы вдвоем. А потом – в тот пустой дом. Я пойду за Петером, буду повторять: «Любимый, мой любимый». Слова, которых еще ни разу не произносила.
Что ж, все случилось не так.
Крути педали. Не останавливайся.
Проезжая мимо харлемских домов, в которых я играла в детстве, я стараюсь смотреть прямо перед собой. Стараюсь не думать, что вот тут, на Ролландстрат, жила Эва де Леу. А там, чуть дальше, Ривка Коэн. Мои одноклассницы, которых здесь больше нет.
Крути педали. Не останавливайся.
Вдруг я замечаю, что по тротуару скачет птенец галки с подбитым крылом. Пытается взлететь, но не может оторваться от земли. Я прислоняю велосипед к уличному фонарю и осторожно подхожу к птице. Тут откуда ни возьмись – черный кот. Подкрадывается и бросается на птенца. Я топаю, кричу «кыш!», хлопаю в ладоши. Кот отпускает жертву. Но птенец остается неподвижно лежать рядом с промокшей после дождя газетой, как уличный мусор. Крылья бессмысленно раскинуты. Шейка сломана.
Я снова сажусь на велосипед. На углу улицы еще раз оборачиваюсь, но галчонка уже нет. Будто и не было.
Крути педали. Не останавливайся. Подальше, подальше от Петера. Быстрее!
Я въезжаю в центр по Брауэрсварт. Навстречу – две женщины на велосипедах. У одной цельнолитые шины, у другой – обрезанные автомобильные. Мой-то велик пока в порядке. Два месяца простоял под присмотром в Блумендале. Да, в Блумендале. Франсу удалось найти новую явку – на вилле одного старого почтенного господина. Каково же было мое облегчение!
Нашу группу не предали. Все живы-здоровы.
Бабушка Браха не проговорилась, во всяком случае, не проговорилась ненадежным людям.
Но сейчас мне не до того.
Я могу думать только о Петере. О его глазах, загоревшихся при виде меня, и о том, как он бросился ко мне (его отца в магазине не было, а младшие братья играли в прятки на улице). Пока все происходило в точности, как в моих грезах. Только вот объятия оказались слишком короткими. И он сказал – первым же делом, – что в Амстердаме расстреляли подпольщиков. Из-за налета на Реестр населения[44]. Прессу Петер не читает, но ту газету для меня сохранил. Номер лежал на прилавке, и он прочел всю статью вслух. «Приговоры приведены в исполнение через расстрел». Петер постучал пальцем по бумаге.
– Смотри. Двенадцать имен. Двенадцать, Фредди! А еще двое получили пожизненное или каторгу, не уверен.
– Немцы совсем озверели, – сказала я.
– Это точно. – Он посмотрел на меня и схватил за плечи, словно собираясь хорошенько встряхнуть. – Что ни день, фрицы кого-нибудь расстреливают, Фредди. Иногда всего лишь за раздачу листовок. И каждый раз, когда я об этом читаю, думаю, а вдруг ты – одна из приговоренных? Я так счастлив, что ты жива! День и ночь о тебе беспокоюсь.
Услышав, что в Энсхеде я работала санитаркой, он тут же предложил устроить меня в госпиталь. Можно подумать, работа, которой я занимаюсь, не важна! А потом Петер возьми и брякни:
– Позволь мне о тебе позаботиться! Со мной ты будешь в безопасности.
Взгляд у него при этом был очень нежный, но я завопила:
– Так что же, мы должны просто со всем смириться? Не нужна мне такая жизнь!
Вдобавок, когда мужчина обещает о тебе позаботиться… Да ладно, сказала бы мама, не верь! Это я вспомнила в первую очередь, а потом подумала: но ведь он не такой, как мой отец. А Петер в это время говорит… Что же он сказал? Я закусываю губу. Эти слова я слышала своим ушами. Он сказал…
Гудит клаксон. Я закашливаюсь от дыма проезжающей машины с огромным древесным газогенератором сзади. Это примерно как вытащить из дому печку и прицепить к багажнику. Махина пыхтит, как дымовая труба.
Я слышала, что он сказал. «Я хочу нас». Вот что. «Я хочу нас».
О боже, Петер, мой Петер! Так ведь и я этого хочу. Но я ответила:
– Я люблю…
Его глаза на миг засверкали.
– …Сопротивление. В нем я чувствую себя храброй. Может, это и не слишком благоразумно, но это то, чего я хочу. Твоя жизнь безопасна, зато моя – полнее и богаче.
Вот что я ответила.
Петер отвел взгляд и больше не произнес ни слова.
Я проезжаю мимо картофельной лавки, у двери – огромная очередь, по большей части из женщин. Мчусь дальше, по Гроте Маркт, мимо позеленевшего бронзового памятника Лауренсу Янсзону Костеру[45], к реке. Может быть, думаю, нам с Петером суждено быть вместе, только когда между нами не будет стоять война? Может быть, наша любовь может начаться по-настоящему, только когда наступит мир. Но… я тоже хочу нас! Хочу спать рядом с ним, в его объятиях, хочу всего! Почему же я этого не сказала?
Сама того не замечая, я въезжаю в Старый Амстердамский район и уже качу по улице Фабрициуса. Звоню в дверь, колочу в нее, сглатывая слезы.
Бабушка Браха. После Петера я хочу повидаться с бабушкой Брахой.
