Та поднимается за ней по лестнице, я замыкаю цепочку. Хорошая возможность как следует рассмотреть «подругу»: дорогой приталенный шерстяной жакет, узкая юбка («задница что надо», – сказал бы Вигер), тонкие чулки, через которые просвечивают веснушки, легкая поступь. Изящно она ходит. Может, из дворян? Красивая, конечно, но совсем не похожа на нас. Разве такой можно доверять?
Трюс распахивает дверь директорского кабинета, будто он ее собственный. Девушка садится в одно из кресел напротив Трюс, держится естественно, словно у себя дома. Кладет ногу на ногу и складывает руки на коленях. Ухоженные руки с красивыми ногтями. Я сажусь рядом с Трюс и стараюсь прикрыть расчесанные коленки.
– Ты кто такая? Зачем пришла? – Трюс невозмутимо смотрит ей в глаза.
Девушка отвечает ей таким ледяным взглядом, что у меня мурашки по рукам пробегают. Из смущенно краснеющей девчушки со вздернутыми плечами она вдруг превращается в хладнокровную взрослую женщину.
Никто из нас не шелохнется. Я держу правую руку в кармане платья. Там, под белым фартуком, лежит мой маленький маузер. Не потому, что он в любой день может пригодиться, а потому, что я не знаю, где еще его спрятать. Пистолет стал частью моего тела. Я снимаю его с предохранителя. Если девка из СД, придется ее прикончить. Рука неподвижно покоится на маузере, но внутри я вся дрожу. Трюс тоже держит руку в кармане платья. А наша гостья, вижу, – в кармане пиджака. Другую руку она сжала в кулак.
В коридоре раздаются мужские голоса. Что именно говорят, не разобрать, но это явно немцы. Тяжелые шаги – солдаты, пришедшие навестить раненых товарищей? Или же… они заодно с ней? Шаги затихают у нашей двери. Я цепенею. По лбу градом катится пот. В коридоре немцы, перед нами девушка с рукой в кармане, моя рука на пистолете…
Стук, дверь открывается.
Через порог переступает человек в серо-зеленой форме с черным воротником – кажется, унтер-офицер, – смотрит воспросительно.
– Können Sie mir bitte sagen wo das Zimmer von Hauptmann Schmidt ist?[42]
– Номер сорок четыре, – по-голландски отвечает Трюс и указывает направо.
– Danke schön, Fräulein[43].
Он закрывает дверь. Шаги удаляются, снова воцаряется тишина.
– Я за вами приехала, – говорит девушка.
Выговор у нее идеальный, как у королевы. Ее рука зарывается глубже в карман. Ну все, конец, думаю я. В коридоре позвякивает тележка с едой. В кабинет просачивается тошнотворный запах вареной цветной капусты.
Рука девушки выскальзывает из кармана. Надо ее устранить. Немедленно. Так ведь, Трюс? Не колебаться. Доля секунды – и будет поздно. Мой палец на спуске, я напрягаю его, готовая выстрелить, прямо через одежду. Трюс, конечно, сжимает бутылек с хлороформом.
Тут девушка говорит:
– Меня Франс прислал.
И я не стреляю. Жду. Жду ее рассказа.
– Франс? Какой еще Франс? – затаив дыхание, спрашивает Трюс.
Тишина становится невыносимой. По моему лбу струится холодный пот.
Наконец девушка полностью вынимает руку из кармана. Стреляй же, говорю я себе, но не делаю этого. Не стреляет и девушка. В ее тонкой гладкой руке – не пистолет, а всего лишь аккуратно сложенная записка.
Трюс читает ее и вдруг издает какой-то странный звук. Икает! На меня вдруг нападает смех. На лице девушки – будто внезапно помолодевшем – возникает полуулыбка.
– Два литра молока, две буханки хлеба! – восклицает Трюс.
– Чего? – Я вырываю у нее записку и узнаю угловатый почерк Франса.
Зашифрованное послание! Четные числа – хорошие новости для нас с Трюс.
Мы все разражаемся хохотом. Визжим от смеха. По щекам текут слезы. Наверное, от напряжения. И от радости. Мы ревем и смеемся так громко, что в дверь заглядывает директриса. Я вытираю пот со лба и кричу, прямо сквозь хохот и слезы:
– У нас все отлично!
Франс просит нас вернуться, рассказывает Ханни – так ее зовут. Мы снова нужны в Харлеме. Мы едем домой!
– Ну и ну! – говорю. – А ведь я чуть тебя не пристрелила.
Трюс кивает.
– Повезло тебе.
– Да, репутация у вас грозная, – говорит девушка. – Но я должна была убедиться, что вы – это вы.
Трюс улыбается, и я подражаю ей. Не думаю, что Ханни имела в виду что-то плохое. Но у нас, оказывается, есть «репутация» – что бы это ни значило.
Трюс показывает бутылек с хлороформом.
– Я тебя чуть не усыпила.
– Стоило нам отлучиться – совсем ненадолго, – как они тут же подыскали другую девчонку!
Я смеюсь, хотя в душе мне ужасно жаль, что мы больше не единственные девушки в группе. К тому же… Она, конечно, милая, эта Ханни Схафт (так она назвалась), но уж больно благовоспитанная! Разве ей по силам делать то, что делаем мы? Да и известно ли ей вообще, чем мы занимаемся?
Крути педали. Не останавливайся. Подальше отсюда! Быстрее!
