– Фредди, ты вернулась! – восклицает бабушка Браха, а я думаю: «Бомма Браха, вы все еще здесь!» Как же я рада ее видеть!
Я ненадолго позволяю себе забыть о Петере и широко улыбаюсь.
Она не целует меня, но берет мои ладони в свои, сжимает их, как всегда, и тянет меня к столу. Бабушка Браха похудела и будто съежилась, но сил в ее руках больше, чем я помню. Она изучающе смотрит на меня.
– Как у вас дела, малышка? То есть у тебя, – исправляется она. – Я так давно тебя не видела.
– Я была в Энсхеде.
– В Энсхеде? – удивляется она. – И как там?
– Хорошо, – машинально отзываюсь я. Но, почувствовав на себе ее испытующий взгляд, говорю: – Весело. Что ни день – торт со взбитыми сливками.
Она смеется вместе со мной.
– Там было тихо. Я работала санитаркой.
Она прищуривается.
– Правда? Никаких опасных операций?
– Там было хорошо! Но я рада, что вернулась. И наша группа тоже этому рада. Они провели несколько успешных ликвидаций, но… – Я с наигранным высокомерием пожимаю плечами и всплескиваю руками. – Без нас они как без рук! – Я смеюсь, потому что это правда.
Уже на второй день после возвращения из Энсхеде мы с Трюс подожгли плохо охраняемый гараж вермахта, рассказываю я ей. Подготовили эту акцию двое парней, но осуществили ее мы. Сами изготовили коробочки с горючими веществами. Гараж сгорел дотла!
И об этом сообщили по радио! Виллемсен рассказывал. Фрицы конфисковали все радиоприемники, но у пожилого хозяина виллы в Блумендале – нашей новой штаб-квартиры – их было два. Один он послушно сдал. А второй спрятал.
«Блестящая диверсия», – передали по радио. И еще: «Ура харлемским партизанам!» Жаль, мы сами не слышали.
Бабушка Браха расспрашивает меня о ходе военных действий, и я передаю ей то, что нам сообщил Франс. Он регулярно слушает «Радио Оранье»[46] и Би-би-си. Я рада наконец ее утешить: война скоро закончится. Фашисты проиграли Сталинградскую битву и отступают под напором советской армии. А англичане отвоевывают воздушное пространство. Денно и нощно бомбят немецкие города.
Теперь надо бы спросить, разговаривает ли она еще с кем-нибудь из Сопротивления, но я не могу найти слов.
Так и не задав этого важного вопроса, я уезжаю.
Навещая бабушку Браху в следующий раз, я все еще не знаю, как подобраться к этой теме.
Я рассказываю ей о новой девушке в нашей группе, о том, как мало она похожа на нас. Образованная, ест бутерброды ножом и вилкой! Но во время акций в этой серьезной, воспитанной барышне вспыхивает огонь. И с ней можно здорово посмеяться! Приходим мы недавно на оружейный инструктаж, в комнату на канале Клопперсингел, которую нам предоставил один дантист. На этот раз договорились зайти не с черного хода, а с парадного: все привычки время от времени следует менять. Звоним в дверь большого красивого здания. Открывает незнакомка. Этакая фасонистая дамочка: бархатное платье, жемчужное ожерелье, аккуратная прическа – полный набор. А за спиной дамочки висит портрет. Огромный портрет Адольфа Гитлера.
– О, – говорит Ханни, – похоже, мы ошиблись стороной.
И мы как прыснем! Как зайдемся хохотом прямо на крыльце! И никак не можем остановиться, стоим и ржем, с пистолетами в карманах.
– Просим прощения, мефрау, – выдавливает из себя Ханни, заливаясь хохотом.
Дамочка пялится на нас разинув рот. А Гитлер у нее за спиной сердито и грозно сверлит нас глазами.
Мы забежали за угол и еще целую вечность надрывали животы.
Бабушка Браха смеется. Хорошая история.
Она берет с комода газету и открывает ее. Послюнив карандаш, обводит слово «хлеб» и действительный на этой неделе номер продовольственной карточки.
– Планируете еще что-нибудь опасное? – спрашивает она.
Я качаю головой и рассказываю о своем следующем задании. На этот раз не называя имен.
– Нужно перевезти на новое место одного еврейского мальчика. Его приютила у себя одна пожилая пара, но, чтобы его никто не видел, они поселили его у себя в подвале. В подвале! В одиночку! И он сидит там уже восемь месяцев. Совсем один!
Бабушка Браха качает головой.
– И что теперь?
– Его родители узнали об этом и очень рассердились. Хотят, чтобы его как можно скорее им вернули.
– Еще бы! – хмыкает бабушка Браха, вырезая из продовольственной книжки Анни хлебную карточку номер 41.
– Вот и я так сказала. Так что задание поручили мне. Я отвезу его к родителям.
Бабушка Браха кивает.
Воцаряется тишина. Сейчас, думаю я. Спроси сейчас. Сейчас. Сколько можно ждать!
– А сюда, к Анни, заходят другие… другие подпольщики? – Я стараюсь говорить как можно беспечнее, но мой голос дрожит.
Она изучает меня своими умными профессорскими глазами.
– Почему ты спрашиваешь?
– Ну, я имела в виду… Если заходят, вы с ними беседуете? О том, что я вам рассказываю?
Бабушка Браха кладет ножницы на стол рядом с карточками и качает головой.
– Даже если другие подпольщики сюда и заходят, – многозначительно говорит она, – я не передаю им твоих слов. Конечно нет! Это может оказаться опасным! Следует всегда соблюдать осторожность, милая. И тебе тоже.
Я опускаю глаза. Ну конечно, бабушка Браха не болтает! Она ведь не глупа, в отличие от меня.
