– В семидесятых. Собственно, мы ездили каждый год. На месяц. Ехали почему-то в школьной форме, с пионерскими галстуками. Красными такими. Сначала на поезде, потом на грузовике в кузове. С песнями. Приезжали в разные красивые места. Теперь везде полно туристов, на машинах. А тогда была глухомань. Нетронутая красота, где не нужно убирать за вандалами брошенные банки и бутылки. Я помню, в самый первый раз мы ездили в деревню недалеко от Тихвина. Были каникулы, и нам выделили помещение школы. Мы жили: девочки – в учительской, мальчики – в спортзале. Из классов в спортзал принесли тумбочки и столы. Мальчишки спали на спортивных матах, а девочкам мы поставили кровати, которые нам разрешили взять из соседних домов. Каждое утро в семь часов мы умывались, делали зарядку, завтракали. И отправлялись рисовать. У каждого была самодельная сумка из клеенки, в ней – фляга с водой, бумага и акварель. Этюдники наш учитель иметь запрещал. Называл это приспособление презрительно дровами.
– Так вот по чьей вине мы теперь мучаемся! – сказал самый хулиганистый наш второклассник, Ваня Рябушкин.
– А мне нравится моя джинсовая сумка! – возразила ему Катя. – Ты знаешь, сколько килограммов ты таскал бы на себе, если б не эти сумки, которые вам всем пошила моя мама?!
Я знал:
– Деревянный этюдник для акварели весит почти два килограмма. Плюс еще сама акварель и бумага – где-то полкило и бутылка воды килограмм. Информация для масла: подольский этюдник с красками и кистями весит от пяти до семи килограммов.
А. В. на дискуссию не отреагировал. Он нас, похоже, не слышал:
– В конце каждого дня наши работы прикреплялись канцелярскими кнопками на стенах пионерской комнаты. На них оценивающе взирали с двух сторон гипсовый пионер с горном и голова Ленина, над ними свешивался флаг СССР. Вечерами мы играли в школьном дворе в футбол, а наши девочки слушали в классе музыки на радиоле пластинки классических композиторов; кто умел – играл на фортепьяно. Школьный повар готовила нам утром – вермишель со сгущенкой, днем – вермишель с тушенкой, а на ужин – вермишель с килькой в томате. И выставляла груду хлеба в глиняной миске. Иногда после ужина мы танцевали под радиолу. Я пригласил… неважно! Лучшая еда в моей жизни! Ничего вкуснее я потом не ел.
Чем мы рисовали? Если вспомнить – чем мы рисовали?! А тем не менее никогда позже у меня не бывало такого вдохновения!.. Во времена СССР в Ленинграде не существовало таких шикарных магазинов с профессиональными товарами для художников, как сейчас. Под стандартной вывеской «Канцтовары» можно было купить только два вида акварели, гуашь да щетинные кисти. Из карандашей – «Конструктор» и «Цветные» – шести цветов. Хотите, расскажу вам смешную историю о фломастерах? – взбудораженно спросил он и, не ожидая ответа, продолжил: – Мы о таком предмете даже не слышали! И вдруг однажды какой-то из бывших учеников нашего учителя привозит ему из Англии в подарок черно-белые фломастеры! Учитель даже в руки нам это чудо не дал.
Наш учитель понимал, что рано или поздно подаренные фломастеры закончатся. И стал думать – как можно соорудить такой предмет в кустарных условиях? И ведь придумал! Один родитель, работавший на заводе, выточил алюминиевые корпуса. Одна мама – труженица шляпной мастерской – сделала стержни из фетра. Жидкость для пропитки фломастеров наш учитель сотворил из типографской краски и скипидара в кастрюльке. Самодельные фломастеры за версту пахли керосином – нефтью – и оставляли на бумаге жирные серые следы. Много лет спустя один из этих фломастеров мне довелось увидеть в Музее типографского дела под стеклом.
Какое светлое пятно на реке! Вы видите?! Так счастье мелькает в жизни – всегда светлым пятном, да… А потом не верится, что в мире бывает такой мощи цвет и такой силы свет!.. Не всем дано это чудо увидеть… В тысяча девятьсот пятьдесят шестом году в СССР случился колоссальный прорыв: в Москву в Пушкинский музей привезли выставку Пабло Пикассо. Так советские люди узнали об импрессионистах. А у нас в Ленинграде третий этаж Эрмитажа заняла коллекция импрессионистских картин. За это, кстати, директор Эрмитажа впоследствии поплатился своей должностью. Вход на третий этаж Эрмитажа нам, учащимся, был запрещен под страхом исключения из художественной школы. Но наш учитель тайком показывал нам альбомы на иностранном языке. Нам открылись Ван Гог, Сезанн, Моне… Только сейчас я понимаю, чем он рисковал в те времена!
– Подъезжаем! – сказала недовольным тоном подошедшая пожилая проводница. – Шумные вы какие! А еще ленинградцы!
Мы выгрузились из вагона. А. В. пересчитал нас по головам. У поезда ждала телега с лошадью. Лисичка распахнула глаза и восторженно ахнула. Из лошади, которая меланхолично жевала траву, сзади посыпались зеленоватые комки.
– Совсем как во времена моей молодости! – с улыбкой сказал А. В. возчику. – Но только мы ведь все тринадцать… – с вами четырнадцать – человек тут не поместимся!
– И не поместитесь! – согласился возчик, мужчина средних лет с выдающимся подбородком в щетине. – Ктой-то и пешком пойдет.
