– Вы полагали, я нарисовал его для вашей школы? – Малякин улыбнулся и развел руками. – Ну, милейший Михаил А… Анатольевич! Это было бы… несолидно, согласитесь! Я ведь широко известный в мире художник, в отличие от Андрея Соколова. А приобрести мою картину официально ваша школа не сможет. Эту работу знатоки оценят в три-четыре тысячи долларов. Это планка, установленная уже даже не мной. Но в качестве меценатской помощи я передал бы этот портрет… Центральному музею Великой Отечественной войны в Москве. Мой арт-агент уже ведет с ними переговоры. Так что скоро, – он усилил торжественно голос, – о моей картине… о вашем земляке узнает вся страна. Правда, подпись «Портрет Ивана Солнцева» я поставить не смогу. Вы поймите – посыплются вопросы, претензии от родственников других героев. Спросят: почему я избрал именно этого человека. Не хотелось бы оказаться в подобной щекотливой ситуации. Поэтому я решил назвать этот портрет «Один из 11 657». Одиннадцать тысяч шестьсот пятьдесят семь человек за годы Великой Отечественной войны были награждены званием «Герой Советского Союза». Вот так! Не благодарите!
– Не буду! – согласился Михаил Аверьянович.
В зале хихикнули.
Зрители стали расходиться, оживленно переговариваясь.
– Слышь, питерец!
Ко мне подошел Витёк.
– Я тут это… в Макаровку решил поступать. Или другое военное. В Питер, он к нам близко. Можешь для меня узнать, реально ли на бюджетное?
– Могу. А ты в каком классе учишься?
– В восьмой перешел.
– Тогда у тебя еще два года есть. Скорее всего, тебе нужен будет английский, математика и физика. Я узнаю точнее и тебе напишу. Ты есть ВКонтакте?
Я тут же нашел Витька через телефон, и мы даже добавились в друзья.
Почти все из зала разошлись. Я решил посмотреть напоследок на настоящего Ивана Солнцева. Портрет работы Андрея Соколова висел на почетном месте в школьном музее.
Музей оказался открыт и безлюден. Иван Солнцев смотрел на меня добрыми всепонимающими глазами, как будто говорил:
«Все пройдет, парень! Еще и не такое на свете бывало! Я уж знаю…»
Я сфотографировал на память Ивана Солнцева. И россыпь старых пластинок с антикварным проигрывателем для них. Еще решил запечатлеть голову Ленина и пионера с горном. Пионер лучше получился бы боком, со стороны двери. Я подошел к входу. И через тонкую деревянную дверь в тишине из коридора услышал близко разговор.
За дверью стояли двое.
Один голос я узнал бы из миллионов. Настя!
– Как же так, Артур? Я ведь для тебя даже обманула этого мальчика… Узнала про лодку и плёс и время, когда они будут на той тропинке…
– Настя! Ты выбрала между вечным лузером и тем, кто всегда будет победителем. Это нормально. Но теперь я уезжаю и… Если честно, у меня есть девушка в Москве. Она из такой семьи, что, если я хоть в чем-то проколюсь, мне не дадут с ней встречаться. Ей пятнадцать. В будущем я надеюсь жениться на ней. Это – моя цель. Ты просто не представляешь, кто ее отец! Другого такого шанса у меня в жизни, я думаю, не будет. Так что, пойми… Ты – редкая красотка, и я тебя не забуду. Но красота проходит с годами. А остается у человека то, что делает его будущее. Так что я даже в соцсетях с тобой переписываться не смогу. А то, о чем ты мечтала – приехать ко мне в Москву, – как ты понимаешь, не получится.
Так я узнал о предательстве Насти. И стал свидетелем того, как это предательство вернулось к ней бумерангом. Только это меня не утешило.
Парадокс заключался в том, что именно теперь, когда она стала свободна, я потерял ее навсегда.
Я распахнул дверь. Настя стояла в коридоре у стены. Одна. Она увидела меня.
Я подошел к проигрывателю и поставил для нее пластинку.
спел для Насти старинный певец Окуджава…
Прошли остаток июля и половина августа. За это время я закончил свою картину. В середине августа А. В. отправил две картины, мою и Лисички, на международный конкурс в Питере.
Потом я на две недели ездил к бабушке в деревню. Там переживать было некогда: в нашей семье нет взрослых мужчин, так что я колол дрова на зиму и наводил порядок возле дома газонокосилкой. У мамы был отпуск, и они с бабушкой работали на огороде.
В последнее воскресенье перед первым сентября я сходил в Русский музей. Девочка в Клетчатом Платке смотрела на меня холодно и надменно. Я отошел от нее к пейзажам.
Первого сентября я отправился в обычную школу. Стал семиклассником! До начала занятий в художке оставался месяц. Придя домой после уроков, я бросил школьную сумку в угол комнаты и упал на кровать. Мама до вечера была на работе.
