И в Риме, и в Париже Русский балет имел громадный успех, не уступавший нисколько успеху 1910 года. Как и следовало ожидать, в центре этого сезона оказался «Петрушка», одна из самых больших (если не самая большая) вершин всего первого периода Русского балета, после которой Русский балет должен был или идти в гору, или менять направление, искать новых путей: нетрудно предсказать, какой выбор будет сделан Дягилевым. «Петрушка» вызвал обширную восторженную литературу, но, как и в 1909 и 1910 году, больше всего были замечены декорации и костюмы Бенуа и музыка Стравинского и меньше всего «хореография». Даже Veuillemin [Вёймен], называвший «Петрушку» «чудом хореографического искусства», больше всего видел это чудо в оркестровом звучании музыки Игоря Стравинского, а критик «Gil Blas’a» радостно изумлялся «этому празднику красок, который когда-либо мог присниться художнику; здесь столько тонов, столько настоящих находок и откровений такого художественного красноречия, что их охотно ассимилируешь с музыкальной тканью оркестра».
Обширную статью посвятил «Петрушке» Jean Chantavoine [Жан Шантавуан] в «Comoedia»; в этой статье более всего, может быть, выразилось парижское восприятие этого шедевра Русского балета, но и в этой статье мы тщетно стали бы искать анализа танцевальной стороны «Петрушки».
Когда читаешь подобного рода интересные и восторженные статьи, в которых воздается должная дань Русскому балету Дягилева и вообще русскому искусству – русской живописи, русской музыке, – одна мысль неотступно преследует: при чем тут балет? А ведь так писалось об одном из удачнейших балетов Русского балета!
Более оценена была танцевальная сторона в „Spectre de la Rose» – одной из простейших и совершеннейших танцевальных картинок Фокина, построенной на академической технике и более четверти века пользующейся неизменным и прочным успехом. Р. Брюссель писал о «Призраке розы» заслуженные им слова: «„Spectre de la Rose“ по очарованию и прелести является совершенным исключением. Мне вовсе неинтересно знать, вполне ли отвечает сказка Теофиля Готье, повествующая о воплощении души розы в грезах девушки, вернувшейся с бала, намерениям Вебера, написавшего „Invitation à lа Danse“[148]. Единственно, что в данном случае важно, это зрелище, а зрелище – бесподобно.
В тюлевую комнату молодой девушки, весенним вечером, врывается из окна, открытого в роскошный цветущий сад, душа розы, аромат, заключенный в ее лепестках, в образе обаятельного юноши. Он как бы нашептывает танец, потом скользит к креслу, в котором в дремотной грезе отдыхает девушка, держа в руках розу, очевидно, воспоминание бала. Он нежно увлекает ее с собой, и они танцуют в ритмическом вихре вальса. Танец затихает, аромат розы целует девушку и улетучивается за окном в зарождающейся заре утра. Чтобы понять, какого обаяния может достичь хореография, нужно видеть эту чудесную, изысканную картину… „Spectre de la Rose“, при всей своей мимолетной краткости, при всем отсутствии деталей, при этой старой, столько раз использованной музыке, все-таки настоящий, несомненный шедевр».
Меньший успех, чем «Петрушка» и «Spectre de la Rose», но безотносительно большой успех имела картина подводного царства из «Садко» (Дягилев сохранил в ней оперные партии) с ее танцевальным вихрем, не представлявшим ничего существенно нового после «Клеопатры», «Шехеразады» и «Жар-птицы»; еще меньший успех имел «Нарцисс» Н. Черепнина.
Дягилева мало беспокоил Париж – Париж уже был завоеван им, – гораздо более беспокоился он по поводу июньских представлений Русского балета в Лондоне во время коронационных торжеств.
О первом сезоне в Лондоне рассказывает сам Дягилев в своей статье «Les 15 ans»[149] (статья Дягилева была написана по-французски в 1926 году):
«В 1909 году после премьеры Русского балета в Париже мой великий и почитаемый друг, маркиза de Ripon писала мне: „Я думала, что уже истощила все радости жизни – Вы мне даете новую – это последняя и самая большая – Вы должны приехать в Лондон, король Эдуард придет в восторг от ваших спектаклей“. Я видел в Лондоне М. Georges Edwards [Джорджа Эдуарда], счастливого директора лондонских театров в это время, он немедленно приглашал меня, и я должен был дебютировать в 1910 году в театре „Aldwich“[150]. Король умер – мы не приехали. Год спустя сэр Joseph Beecham [Джозеф Бичем], поддержанный сэром Thomas [Томасом Бичем], устроил наш вход в „Covent Garden“ для галá по случаю коронации Короля Георга. Артисты были так взволнованы, что с трудом могли танцевать. Зала была прекраснее сцены – на стенах было десять тысяч роз, а в ложах столько же магараджей. Публика была ледяная, вариациям Карсавиной и даже Нижинского в „Армиде“ не аплодировали, и только после танца скоморохов послышался какой-то странный звук – публика слегка ударяла руками, затянутыми в перчатки из лайковой кожи.
