Ее ладони сжали ему голову, а пальцы утонули в волосах, когда она начала долгий рассказ о том, что произошло с ней с тех пор, как она оставила его в Танжере. Они с Альмерой проплыли до Гибралтара, где у них возникли трудности с высадкой на берег. Англичане не были рады никаким кораблям от своих мавританских соседей, но когда она крикнула с палубы толстошеим солдатам на причале, что она англичанка и возвращается домой, и обругала их толпой неотесанных мужланов, они смягчились и разрешили ей сойти на берег с Альмерой и не стали конфисковывать судно.
Потом когда они узнали про ее титул, то отвели к командиру гарнизона, чья жена снабдила ее цивилизованной одеждой. Почти сразу же она смогла вернуться в Англию и нашла дом отца в Лондоне.
Увы, никто не поверил, что она принцесса Сааксская, даже когда она стала размахивать пергаментом с арабскими письменами и тяжелыми печатями у них перед носом. Она была пленницей у мавров – такие слухи ходили по всему Лондону под звон чайных чашек и щелканье вееров. Какие восхитительно-ужасные вещи должны были с ней приключиться, потому что, конечно же, она провела время в мавританском гареме. Все знали, что приключается с девушками в подобных местах. И все шептались, что раз она смогла убежать от этих ужасных турок, которые могли совершить что угодно, абсолютно что угодно с девушкой, значит, она была более сговорчивая, чем остальные, чтобы заполучить свободу и фиктивный титул, которым она щеголяла перед ними. Ох, все это, конечно, чрезвычайно щекотало нервы, но с ней обращались как с изгоем.
Ее не приглашали ни на званые обеды, ни на вечеринки, ни даже на чай. Ее игнорировали, унижали, бросили наедине с мыслями о Рори. Она сожалела, что не осталась в Сааксе. Из-за своей невероятной, неправдоподобной истории она стала предметом насмешек в Мейфэре и Белгрейве, хотя она уверена, что там не было ни единой толстошеей бабы с лошадиным лицом, которая тайно не завидовала бы ей.
Даже ее собственная семья не поверила ей. Оставалось только одно: выйти замуж, как настаивал ее отец, при условии, конечно, что кто-нибудь захочет такой подмоченный товар даже при значительном приданом. Но всегда найдется человек, которого устроит если не она, то приданое. Сэр Бэзил Клеверден, кузен ее отца, оказался таким человеком. Да, он был старше ее отца и такой рябой, что напоминал крокодила, но он получил назначение губернатором его величества в колонию Тринидад и должен был немедленно отъезжать. Ему нужны были любые средства, чтобы набить изъеденные крысами сундуки деньгами, к тому же он не имел ничего против молодой жены, потерявшей свою девственность. Она могла возродить в нем остатки страстей, потраченных им на самых дорогих лондонских шлюх. Его выносили только дорогие куртизанки, портовые же девки с Темзы просто воротили от него нос. Старик Фитцолбани схватился за случай сбагрить с рук свою дочь, за которой тащился длиннющий шлейф сплетен, да к тому же так удачно – за океан. Так она вышла замуж, никто не спрашивал ее согласия, и у нее остались лишь воспоминания о Рори в качестве утешения после хилых и бессильных потуг сэра Бэзила.
Какой же идиоткой она была! Да, сейчас она это понимала. Ей следовало остаться в Сааксе и томиться в гареме Рори в надежде, что когда-нибудь он вернется и заметит ее. Даже гаремные евнухи были лучше сэра Бэзила, а она бы принадлежала Рори, который не смог бы игнорировать ее всю жизнь. Она даже предпочла быть проданной в рабство при условии, что ее господином стал бы какой-нибудь молодой и сильный араб. Ее замужество было еще одной формой рабства, – пожалуйста, поверьте ей, – пусть сэр Бэзил и не был молодым арабом, зато старый развратник был страшно ревнив.
Короче говоря, во всем был виноват Рори. Она обвиняюще показала на него пальцем, потом наклонилась и поцеловала. Это он разжег в ней пылающую страсть, а затем бросил ее. Неужели он думает, что какой-нибудь другой мужчина когда-нибудь сможет удовлетворить ее? Он опять хотел было возразить, но она приложила палец к его губам. Он не должен обращать внимания на ее женские слабости, когда-то он овладел ею силой и должен был вновь и вновь повторять содеянное, невзирая на ее глупые отказы. Он должен был разглядеть, что ей нужен был повелитель, человек, который сломил ее упрямство и дал ей понять, что она сама не знала чего хочет. Даже удар кнутом был бы полезен, чтобы привести ее в чувство.
Вдруг посреди всех этих обвинений она оказалась на полу подле него, прильнув своими губами к его. Руки его обвили ее и стали стаскивать с нее тончайший шелк ее одежд.
– О, Рори, сможешь ли ты когда-нибудь простить меня?
