Фэнтон слушал ее вполуха. «Десятое июня, десятое июня, десятое…» – вертелось у него в голове. Проклятая дата приближалась, и это сводило его с ума.
– Так надо, душа моя.
– Неужели кто-нибудь посмеет сделать это снова? Теперь, когда ты так… так…
«Изменился», – хотела сказать Лидия, но осеклась. Мастифы сновали по комнате, шумно принюхиваясь, – все, кроме Грома: тот лежал, вытянувшись, у ног Фэнтона.
– Кто может нам угрожать? – продолжала рассуждать Лидия. – По ночам дом заперт, снаружи его охраняют собаки – никому не пробраться… А в этих стенах… Ты нашел того, кто хотел мне навредить. Это была…
«Китти», – чуть было не сорвалось с ее уст, но она сдержалась и потупила взгляд. Само звучание этого имени было ей противно. Когда она вновь подняла свою прекрасную головку, ее облик был достоин кисти сэра Питера Лели: на челке и густых локонах, плотно прилегавших к голове с боков, дрожали отблески огня, а взгляд прекрасных голубых глаз был красноречивее всяких слов.
– Разве тебе и вправду не безразлично, – произнесла она почти шепотом, – что со мной станет?
– Господи, Лидия, что ты говоришь!
Иногда они решали проехаться верхом. Лидия садилась на маленькую покладистую лошадку, Фэнтон – на статную кобылу, которую купил у Джорджа, и оба отправлялись за город, в Хэмпстед или даже в Хайгейт. Там, в какой-нибудь уютной таверне, где на полках лежали головки сыра размером с бочку для эля, они ели и пили вволю, не опасаясь за свою жизнь. Возвращались они ночью, при свете луны, с упоением вдыхая дурманящие ароматы трав и цветов. Лидия тихонько мурлыкала что-нибудь себе под нос, а однажды, ни с того ни с сего, пропела звонким голосом:
– Виляйте хвостами, как верные псы, хозяин вас – Оливер – кличет…
И тут же умолкла, исподтишка глядя на Фэнтона: не напомнила ли ему старая роялистская песенка о Мэг? О, если бы она могла навсегда вычеркнуть из своей памяти это богомерзкое имя, то была бы безгранично счастлива! А Фэнтон… скажем так, он
Лидия удовлетворенно вздохнула.
Временами, в поздний час, когда улицы пустели, они прогуливались по Сент-Джеймсскому парку, где подолгу стояли у искусственного озера, вырытого по распоряжению короля, любуясь уточками, цаплями и одним-единственным грустным фламинго.
Неприятности начались в тот проклятый вечер, когда Фэнтону вздумалось сводить Лидию в театр – а именно в Дьюкс-Хаус, который недавно переехал из Линкольнс-Инн-Филдса и теперь занимал приличное (как гласила молва) здание в Дорсет-Гарденсе. Добираться до театра решили по воде, дабы избежать мучительной тряски в карете по Стрэнду или Сити, кишевшим людьми и экипажами.
Узнав, что они отправляются в театр, Лидия едва не запрыгала от восторга. Естественно, она пожелала надеть свое лучшее платье – серо-голубое с серебром. Пока Джудит Пэмфлин помогала Лидии одеваться, та дрожала от нетерпения, стоя перед зеркалом. Щеки ее раскраснелись, глаза возбужденно блестели. Джудит, однако, не разделяла ее восторга. Бледная как смерть, она шнуровала корсет, храня суровое молчание: ее воспитанница собиралась посетить богомерзкое заведение, а значит, взять грех на душу.
Фэнтон, прислонившись к стене, беспечно наблюдал за сценой. Он прекрасно сознавал, что, будь ее воля, Джудит Пэмфлин безжалостно задушила бы его голыми руками. Он бы и сам давным-давно избавился от старухи, если бы та не была до умопомрачения предана Лидии. Джудит ненавидела его всей душой, его же отталкивало в ней лишь пуританство. Только Джудит, единственная из слуг, не согласилась принимать ванну раз в месяц. Тогда Фэнтон приказал Большому Тому собрать всех слуг, раздеть Джудит у них на глазах и поливать водой из насоса до тех пор, пока пуританская дурь не выйдет из ее головы. Та сразу сдалась. Однако театр стал для нее, молчаливо наблюдавшей за всяческими непотребствами, последней каплей.
– Этот душегубец, – сурово произнесла она, кивком указав на Фэнтона, – ввергает вас в грех сладострастия.
Фэнтон молчал.
Еще три недели назад Лидия покраснела бы и принялась что-то бормотать в свое оправдание. Теперь же она резко повернулась и с гордостью ответила:
– И что же в этом дурного? Разве не жена я ему?
Джудит назидательно подняла указательный палец:
– Жена иль нет, а сношаться удовольствия ради, а не для продолжения рода в глазах Господа…
– Хватит, – тихо сказал Фэнтон.
Засунув большие пальцы под ремень, на котором висели ножны, он не спеша приблизился к дамам.
– Женщина, не так давно я велел тебе держать при себе свои пуританские бредни. Ты ослушалась. Оставь эти покои. Отныне ты не будешь прислуживать моей жене. – Джудит открыла рот, но Фэнтон не дал ей сказать ни слова. – Уходи!
