Дьяволы полностью

И редко — в хорошем смысле.

Люди все еще слышали ее, как тогда, когда она свалилась с крыши на лавку горшков, преследуя ведьму. Поэтому она шла босиком, привязав сапоги за шнурки на шее, избегая дверей, грабель и недовольных садовников. Однажды один чуть не выбил ей зубы. Злиться было бесполезно — он ее не видел.

Санни старалась никого не винить. Вини свет, а не свечи, — говаривала Мать Уилтон. Она нравилась Санни, хоть и была чопорной англичанкой. Может, потому, что остальные ее терпеть не могли. Санни чувствовала себя особенной. Правда, Уилтон смотрела на нее, как на грязный сортир. Но потом мост рухнул, и ее сменила Мать Феррара, смотревшая на Санни, как на открытую канализацию.

Мораль: все может стать хуже.

Прихожая вела в коридор с еще двумя хмурыми головорезами. Похоже, здесь не улыбались. Санни тоже не улыбалась. Ее лицо не гнулось так, как у людей. Попытки выглядели жутко. Люди думали, что она замышляет подлость. Да и зачем улыбаться, если тебя не видят?

Алекс тоже не улыбалась. Шла, опустив голову, будто пыталась исчезнуть. Она нравилась Санни. Алекс делилась едой, что редкость, и делала это без брезгливости. Санни хотелось спросить, все ли в порядке, но слова всегда выходили не те. Она репетировала перед зеркалом, но ее заостренное лицо не слушалось. Попытки быть искренней казались сарказмом, щедрость — высокомерием, а дружелюбие — ухмылкой «грязной эльфийской сучки».

«Грязная эльфийская сучка!» — орали в цирке, скандируя. Санни не смеялась, но все ржали. Может, шутка была многослойной и она ее не понимала? Ее собственные шутки вызывали ужас или ярость. Однажды она рассказала анекдот со сцены и публика взбесилась. «Ты здесь, чтобы тебя ненавидели, а не смеялись», — сказал директор. Песни тоже провалились. «Злодейки не поют. Молчи, сука», — его любимая фраза.

Потому Санни молчала и старалась поднимать настроение мелочами: поправляла шнурки на сапогах Якоба, чтобы ему не наклоняться, складывала одежду Вигги, пока та трахалась, укрывала Алекс ночью, та ворочалась и сбрасывала одеяло. Это давало Санни чувство нужности. Будто она в семье.

Приятно было притвориться.

Якоб — ворчливый дед, Рикард — загадочный дядя, Батист — замученная мать. Бальтазар — самоуверенный старший брат, брат Диас — неуверенный младший, Алекс — милая дитя, которую все любят, пока не разочаровалась. Вигга — странная кузина, которая всех трахает, а потом превращается в волчицу. Но метафора разваливалась, ведь в семьях нет невидимых эльфов.

Они свернули за угол. Санни прижалась к стене, отдышалась, затаила дыхание и юркнула за ними в колоннаду. Когда-то здесь был сад, но наводнения превратили его в болотце. Статуя в центре, по колено в воде, тянула безрукую длань к небу. Просишь спасения — спасай сам, — думала Санни. Может, Бог потом похвалит.

— Это был монастырь? — спросил брат Диас.

— Да, — ответил Марангон, скупой на слова, как и на улыбки.

— Где монахи?

— На небесах. Вы же эксперт.

Якоб хромал. Недели пути давались ему тяжело. Санни хотела помочь, но он ненавидел помощь. Люди были странными: словно бесконечные пощечины.

У следующей двери стоял хмурый головорез. Санни щелкнула его по уху, он дернулся, и она проскользнула внутрь, прежде чем дверь захлопнулась. Ловко, хоть никто и не видел.

Бывшая часовня стала кухней. Витражи изображали святых, убиваемых с фантазией: Святой Симон на раскаленном троне, Святая Джемайма под камнем, Святой Седрик с гвоздями — от одной мысли Санни бросало в дрожь. Не лучшее место для гвоздей.

Печь у алтаря вместила бы труп. Возле нее мужик месил тесто на камне, в облаках муки. Рядом стояла девочка в фартуке, с презрительной гримасой.

— Фриго! — Батист раскинула руки, будто обняла бы весь мир. Ее обаяние казалось Санни магией сильнее невидимости.

Но Фриго лишь буркнул:

— Батист. — словно речь шла о назойливой плесени. — Знавал, что вернешься. Как лиса к помойке.

Батист пожала плечами. — Меня и не так обзывали.

— Задержишься подольше — услышишь, — сказал Фриго.

— Это та самая ебаная сука Батист? — выпалила девочка, упирая заляпанные мукой кулаки в бока. Санни позавидовала ее умению морщить лицо, будто в нем не было костей. — Ты та самая ебаная сука Батист?

— Моя внучка, — кивнул Фриго. — Лучший знаток людей, какого я знаю. Учу ее семейному делу.

— Пекарю или криминальному боссу? — спросила Батист.

— А почему не обоим? — девочка скривила губы. — Говорят, ты врунья и воровка.

Улыбка Батист не дрогнула. — И это только мои хобби.

Пока они говорили, Санни кралась вдоль стен, босые ступни скользили по гладкому камню. Она держалась теней: в пестрых лучах витражей пыль могла выдать ее движение. Люди не видели ее, но замечали пустоту там, где она стояла.

Фриго продолжал месить тесто. — Чего тебе надо, Батист?

— Разве я всегда что-то должна хотеть?

— Да. Ты не умеешь иначе.