Эдмон толкнул одну из дверей, находившуюся в конце коридора, и глазам девушки предстала большая прямоугольная комната, выходившая тремя окнами на фасад дома. Плотные портьеры из кремового бархата, с темной бахромой на сложных, драпированных ламбрекенах, были задернуты и, наверное, даже в самый солнечный день не пропустили бы света. Стены были обиты бледно-желтым шелком со сложным тканым рисунком восемнадцатого века. Весь пол покрывал темный ковёр с длинным ворсом, в котором ноги утопали почти по щиколотку. Возле крайнего окна стоял круглый столик с мраморной столешницей, которую поддерживала ножка, украшенная замысловатым узором. Возле стола стояли два кресла с изогнутыми золотыми ножками и обитые тем же шелком, что и стены. По потолку шел лепной карниз, обозначая место, где был, теперь уже заштукатуренный, плафон. У стены в одном конце комнаты стоял комод, выдержанный в стиле кресел, над которым висела картина с видом скалистых гор в достаточно строгой, немного не соответствовавшей всей комнате, раме. На комоде стояли два бронзовых подсвечника, украшенных маленькими скульптурками Венер или Диан. Рядом с подсвечниками, тоже немного не вписываясь в интерьер, красовалась ваза с букетом алых диких роз. У противоположной стены находилась большая кровать из белого дерева, украшенная позолотой. Над кроватью был роскошный балдахин всё из того же шелка, который, казалось, просто затмевал собой все остальные цвета и ткани в комнате. По обеим сторонам кровати стояли два полукруглых столика на гнутых ножках, тоже украшенные позолотой. Точно напротив кровати находился миниатюрный камин из светлого мрамора с красивым, обтянутым шелком и вышитым экраном, на полке которого красовались позолоченные часы с амурами. И, наконец, завершала всё это изящная банкетка в ногах кровати.
— Впечатляет? — спросил Эдмон, небрежно бросая на кресло свой плащ, и, не дождавшись ответа, продолжил, — Раньше это была комната моей матери. Теперь здесь самонадеянно поселился я.
— Почему самонадеянно? — поинтересовалась Ида исключительно для того, чтобы не создавать ненужных пауз.
— Отец очень берег всё, что с ней было связано и, наверное, если бы мы жили здесь, никому бы не позволял заходить сюда, — ответил Дюран.— Тем более мне. Не знаю, насколько сильно он не любил меня на самом деле, но я ненавидел его всем сердцем.
— И ты не раскаиваешься в этом? — от удивления Ида замерла на месте. Её собственная любовь к родителям не позволяла представить, как можно было ненавидеть тех, кто дал тебе жизнь.
— В своей ненависти — нет, а в том, что не выполнил его последнюю волю и похоронил его в Париже, а не рядом с матерью — да, — спокойно отозвался Дюран. — Сама смерть, как нечто неизбежное и иногда внезапное, мало меня пугает. Да и должна ли она пугать человека, который родился вместе с ней?
— Мне казалось, что в этом случае она должна пугать вас даже больше, чем обычного человека, по той причине, что должны чувствовать её острее.
— Возможно, дело в привычке, — спокойно пояснил Эдмон и девушку снова передернуло от того, как он спокойно говорил о смерти. — Последний вздох моей матери пришёлся на мой первый, и это было единственное мгновение, когда мы существовали на земле вместе. Отец не уставал напоминать мне об этом до самой своей смерти, считая меня убийцей. Разумеется, я смирился с этим фактом и, привыкнув считать себя тем, кто убил родную мать, перестал смотреть на смерть как на что-то необычное. Честно сказать, я не знаю, что на свете более логично и естественно, чем смерть.
— Вы… — начала было Ида, но тут же осеклась под взглядом герцога и продолжила в более вольном тоне, — ты видишь в смерти эстетику?
— А разве её там нет? — вопросом на вопрос ответил Эдмон и, извлекая из комода полупустую бутылку вина и бокал, спросил, — Вина?
— Почему бы и нет, — пожала плечами Ида, наблюдая за тем, как герцог, совершенно не аристократично, но, тем не менее, весьма очаровательно, вытащил плотно заткнутую пробку зубами. — Вы всегда в таких случаях предлагаете женщинам вино?
— Нет, но мне показалось, что вы будете не против, — чистосердечно признался Эдмон, подавая девушке наполненный бокал. Зная, что вино принесет легкую расслабленность, виконтесса Воле одним глотком осушила бокал и, вздохнув, поставила его на столик.
— Признаться, такого я не ожидал, — сказал Эдмон, приподнимая бровь и медленно подходя к ней.
— Надеюсь, это не единственное, чем я смогу удивить, — ответила Ида, стараясь говорить с привычной иронией, но, не решаясь, однако, поднять глаза и предпочитая смотреть на узел галстука своего собеседника.
— Я тоже, — губы герцога тронула легкая усмешка и он осторожно, но решительно, обхватил её лицо ладонями, обращая его к себе. Несколько мгновений он смотрел в её голубые глаза, казавшиеся сейчас почти синими, а затем, так же осторожно, но решительно, поцеловал её. Он почувствовал, как она судорожно сжала тонкими пальцами его плечи, на удивление смело отвечая на его поцелуй.
