Ида открыла глаза и, поднимаясь на локтях, оглядела незнакомую комнату. Солнечный свет проскальзывал сквозь узкие щели между портьерами, сливаясь с желтоватым шёлком и наполняя комнату ещё более нежным сиянием. Стрелки на каминных часах с амурами показывали восемь часов. В памяти мгновенно всплыла прошлая ночь. Краснея, Ида подумала, что после всего этого не было ничего хуже, чем проснуться в одиночестве. Выбравшись из постели, она подошла к креслу, на которое вчера было брошено её платье, и с усилием влезла в него. Одеваться без помощи горничной было не привычно. Кое-как расправив на себе платье, Ида подняла с пола ленту, которой были перевязаны её волосы, и, восстановив, насколько это было возможно, прическу, подошла к окну, резко раздвинув портьеры. Поток света смелее хлынул в комнату, и в его луче закружилась маленькие, еле заметные, пылинки. Невольно улыбнувшись, виконтесса Воле подумала о том, какое блаженство она, должно быть, испытывала бы, просыпаясь здесь каждое утро, и каждое утро подходя к этому окну.
В этот момент в коридоре за дверью раздалось быстро приближающиеся радостное повизгивание Арэ и не очень быстрые, но и не очень медленные, осторожные шаги. Ида быстро обернулась на дверь, хотя прекрасно знала, кому они принадлежат. Еще секунда и в узкую щёлку приоткрытой двери протиснулась Арэ и, радостно виляя хвостом, подбежала Иде. Следом за собакой, толкнув дверь плечом, вошел Эдмон. В руках он держал до блеска начищенный серебряный поднос, на котором стояли две фарфоровых чашки с золотистым ободком по краю. В комнате мгновенно повис терпкий запах только что сваренного кофе.
— Что ж, я вижу, я весьма вовремя, — божественно улыбнулся Дюран, ловко закрывая дверь за собой ногой.
— Я только что проснулась, — Ида тоже попыталась улыбнуться и, кивая на поднос в его руках, спросила, — Это что-то вроде завтрака в постель?
— Скорее только кофе. На большее я не способен, — улыбка на губах Эдмона приобрела более печальный оттенок. — Поэтому, надеюсь, ты любишь этот чудесный напиток.
— Очень, — ответила Ида, наблюдая за тем, как Эдмон осторожно переставлял полные, дымящиеся чашки с подноса на столик. — Но, к сожалению, у меня не всегда есть деньги, чтобы купить действительно хороший.
Эдмон многозначительно поднял бровь:
— Великолепнейшая вещь может стоить ничтожно мало.
— Сомневаюсь, что ты сам и твой дом могут служить подтверждением этого правила, — иронично хмыкнула Ида, обводя взглядом комнату.
— Вот одно из доказательств, — сказал Дюран, кивая на букет алых роз в вазе. — Эти розы не стоили мне ни сантима, но они великолепнее всех роз Мальмезонских садов. Когда те превратятся в сухие и голые кусты от жары или холодов, эти продолжат цвести. Подобие мифической саламандры в мире флоры. Не находишь ли, что людям есть чему поучиться у этих цветов?
Проговорив последние слова своего монолога, он пододвинул Иде её чашку.
— Нахожу, — ответила девушка, беря предложенную чашку и делая осторожный глоток. — Но я сравниваю их скорее с фениксом, чем с саламандрой.
— Способность возродиться — та же неуязвимость.
— Осмелюсь не согласиться, — виконтесса Воле упрямо качнула головой. — Для того чтобы возродиться, фениксу необходимо сгореть.
— Но ведь его смерть неокончательна, — улыбнулся Эдмон, отмечая про себя, что спор с этой девушкой доставляет даже больше удовольствия, чем спор с некоторыми из мужчин, — а значит, раз огонь не может его убить, он для него не опасен.
— Меня больше интересует другая вещь, — Ида опустила глаза и замолчала на несколько мгновений. — Знает ли феникс, что он умирает и возрождается, и знает ли саламандра, что не может сгореть?
Эдмон как-то глубокомысленно улыбнулся, беря свою чашку, и, сделав несколько глотков, произнес:
— Другими словами, ты хочешь знать, осознают ли они своё преимущество и свою силу?
Ида кивнула.
— А ты не думала о том, что они могут считать свои способности естественными и присущими всем остальным существам? — после недолгого молчания спросил герцог Дюран.
— Я обещаю подумать над этим вопросом, — улыбнулась виконтесса Воле, склоняя голову на бок.
— Как и я над твоим, — ответил Эдмон, повторяя её жест, и, усмехнувшись, добавил, — Для женщины ты очень даже умна. Большинство прочих дам, с которыми мне приходилось иметь дело, для разговоров были совершенно непригодны.
— Не думала, что тебе нужны были от них разговоры о возрождении и превосходстве, — Ида многозначительно подняла брови. — К тому же, из всех правил ведь есть исключения, так почему бы мне не быть им?
— Самокритично, виконтесса, — усмехнулся Дюран. Желала ли она, как и все казаться лучше, чем была на самом деле? Да и можно ли ему было приравнивать её к такому, столь оскорбительному, обобщению, как «все», даже если мотивы её были корыстны? Имел ли он вообще право осуждать её после того, что сделал сам, даже если она лишь желала обладать его состоянием?
Комментарий к Глава 24
*Примешь мою помощь, мой любимый брат?
