Раздался глухой выстрел, и все лошади резко сорвались с места, поднимая в воздух клубы пыли. Жокеи хлестали их так, что бока животных покрывались розовыми рубцами. Агат, по привычке, рванулся вперед, и Эдмону с трудом удалось его удержать. Почти не отрываясь, он следил за Сорелем, шедшим на три позиции впереди и продолжавшим рваться ещё дальше. И вот первый барьер. Агат с легкостью птицы перелетел через невысокое препятствие и, грациозно приземлившись, помчался вперед, всё ещё сдерживаемый жокеем. Второй барьер он взял так же красиво, как и первый. Напряжение не позволяло оглядываться по сторонам, но Дюран чувствовал, что окружающие его соперники пытаются зажать его со всех сторон и не дать вырваться вперёд, являя поразительное согласие людей, которые сейчас борются друг с другом за победу. В этот момент Эдмон почувствовал, что носком сапога он уже задевает невысокий забор, огораживающий внутренний круг. Это значило, что пора выбираться и Агат, теперь уже не сдерживаемый, а лишь направляемый, отчаянно рванулся к первым позициям, обходя соперников. Четверть круга была уже позади.
Ида лихорадочно сжимала в руках веер и почти до крови кусала губы, безотрывно следя за вороным арабским жеребцом. Рядом, затаив дыхание, сидела неестественно прямая Моник, теребившая оборки на подоле платья. Обе они хотели, что бы к финишу первым пришел Эдмон, обе уже видели в мечтах его ослепительную улыбку и взгляд, брошенный в сторону их ложи. Клод наклонился вперед и, опершись локтями на колени и сдвинув брови, смотрел на арену, иногда переводя взгляд на Жозефину, которая с замиранием сердца следила за герцогом. Всё происходящее не доставляло удовольствия только одному человеку — Жерому. Он равнодушно наблюдал за лошадьми, откинувшись на спинку кресла. Ему было абсолютно всё равно, кто будет первым, а кто последним. Он не любил эти светские мероприятия, но почему посещал их, не знал сам.
Эдмон прижимался к шее Агата, напряженно вглядываясь вперед. Грива, тщательно расчесанная перед заездом и развивавшаяся на ветру, неприятно липла к мокрым губам. Где-то сбоку периодически показывался гнедой андалузец Сореля, который старался не отставать и шёл практически вровень с Агатом. Все остальные соперники остались позади уже после середины дистанции. Пыль вокруг стояла лёгкой, но непроницаемой стеной. По расчетам Эдмона оставалось ещё три барьера и, после этого, его ждала финишная прямая. Оставалось надеяться, что его соперники не приготовили для него какого-нибудь неприятного сюрприза на последних метрах.
Клод мельком взглянул на Иду и, как бы, между прочим, сказал:
— Дорогая кузина, ты скоро сломаешь свой веер. Зачем так нервничать, это же всего лишь скачки.
— Я поставила на него всё, что у меня было, — ответила Ида, не отрывая глаз от арены ипподрома. — И если твой друг придет первым, я получу в два раза больше.
— Я смотрю, у нас азарт в крови, — усмехнулся Клод.
Последний барьер. Агат преодолел его так же легко, как и все остальные препятствия до этого. И вот последний поворот, на котором Агат эффектно поднял в воздух новые клубы пыли. Почти сразу же следом за ним из-за поворота показался легкий и миниатюрный гнедой андалузец и все остальные участники заезда. Ида напряженно подалась вперёд, отбрасывая веер и вцепляясь онемевшими пальцами в перила. Моник, казалось, выпрямилась ещё больше и от волнения приоткрыла рот, шепча что-то вроде молитвы. Клод, молча, сцепил пальцы и оперся подбородком на руки, сосредоточенно глядя вперёд. Весь ипподром замер в напряжении, хотя поводов для волнения уже не было — в следующий миг вороной арабский жеребец пересёк линию финиша, взвился на дыбы, осаживаемый жокеем.
— Да! Да, черт возьми! — с неподдельной радостью выкрикнул Дюран, похлопывая Агата по шее, когда тот тяжело опустился на передние ноги под ликующие крики и аплодисменты зрителей. Быстро повернув коня, он посмотрел в сторону Иды и адресовал ей свою самую обворожительную улыбку, на какую только был способен. Эта победа была посвящена ей и только ей.
— Клод! Боже… Мы победили! — Ида радостно бросилась на шею брата, пряча святящееся от счастья лицо на его плече. Сказать, что она была счастлива — было не сказать ничего. Нет, её выигрыш не приносил ей той радости, которую она испытывала. Это была радость, смешанная с гордостью, что эту красивую победу одержал человек, которого она так любила.
— Дорогая кузина, ты меня задушишь, — с улыбкой произнес Клод, тем не менее, продолжая обнимать Иду.
