— Ваше поместье граничит с «Виллой Роз», — издалека начал дворецкий. — Сейчас ею владеет виконтесса Ида де Воле, средняя дочь покойных хозяев. Говорят, что она думает только о деньгах, но и дом свой любит. Многие здесь ждут, когда она выберет наконец самого богатого среди здешних молодых людей и выйдет замуж. А вот её младшая сестра очень приятная особа…
— Хорошо, кто ещё? — спросил Эдмон, делая осторожный глоток и поворачиваясь к дворецкому.
— Семья Лондор. Очень ценят свое положение и ведут достойный образ жизни.
Дюран криво усмехнулся:
— Достойный — это значит, что они регулярно посещают церковь, помогают бедным, сносно обращаются со слугами и вообще являются здесь самой знатной семьей?
Не поняв насмешки, Ману опустил глаза и поспешно добавил:
— Бонны и Шенье тоже весьма уважаемые семьи. Они не обладают титулом, как вы, но их здесь любят. К ним и к мнению маркизы Лондор все прислушиваются.
Эдмон знал достаточно авторитетов, что бы составить приблизительное мнение о каждой из этих семей. К тому же, он имел счастье наблюдать всех этих людей и на вечере, и в церкви, чего ему казалось вполне достаточно для суждения.
— Как я понял, — произнес он, возвращаясь к столу, усаживаясь в кресло и прикрывая глаза, — здесь все либо друзья, либо родственники. Обычно, в такое устоявшееся общество трудно войти.
Ману лишь пожал плечами и осторожно спросил:
— Могу ли я вернуться к своим обязанностям, если у вас больше нет вопросов?
Эдмон, не открывая глаз, махнул рукой, отпуская дворецкого, который поклонился и немедленно вышел. Дюран тяжело вздохнул. Как же заслужить любовь этой девушки? Не жениться же ему на ней, в самом деле. Ни одну женщину он не мог представить своей женой, ему становилось дурно при одной только мысли, что какую-нибудь его знакомую могут назвать герцогиней Дюран. А вот виконтесса Воле… Эдмон резко встряхнул головой и открыл глаза. Не прошло и недели со дня их знакомства, а он уже слишком много думал об этой девушке и совершенно не в том ключе, в каком следовало бы.
Герцог Дюран на собственном примере прекрасно знал, что ангельская внешность отнюдь не обещает такой же чистой души. Отчасти поэтому он привык смотреть на людей чуть глубже, чем следовало бы, и ему редко нравилось то, что он видел. Больше всего его раздражало, когда в нём видели лишь инструмент для достижения своих целей. Его репутация была давно уже не кристальной, и, честно сказать, ему это нравилось, так как избавляло от необходимости вести себя так, как полагалось, но многие родители по-прежнему видели в нём блестящую партию для своих дочерей, и девушки старательно выполняли данные им предписания. Иногда это вызывало у него смех, иногда — раздражение. Наблюдать за тем, как молоденькие девушки, которых не занимало до этого ничего, кроме новых нарядов и сплетен, внезапно начинали интересоваться скачками и путешествиями, а иногда и другими не свойственными им вещами, было действительно забавно.
Он всегда мечтал найти девушку, которой будет наплевать на все его состояние, но, видимо, такой не было. Впрочем, у Эдмона никогда не было даже друзей: все его друзья были фальшивые высокомерные лицемеры, которые готовы были прощать ему все его издевки, лишь бы иметь его в числе своих знакомых, ходили за ним хвостом, смеялись, если смеялся он, грустили, если ему было грустно. И даже здесь, в “Терре Нуаре”, ему, видимо, не видать покоя, потому как и здесь найдется около десятка девушек, мечтающих о богатом муже.
Эдмон затруднялся сказать, что он ненавидел в светских дамах больше — ум или беспросветную глупость. С одной стороны, умные женщины были опасны, потому что знали, чего хотят (и чего хочет он) и какими путями этого следует добиваться. Но здесь игра велась на привычном поле и по знакомым правилам. Глупые же не знали границ в своей своеобразной наглости, и правил для них почти не существовало. Дамы из первой категории попадались ему редко, из второй — на каждом шагу.
Переведя взгляд на портрет отца в тяжелой золоченой раме, который висел над камином, Эдмон устало вздохнул. Если бы он не сошел с ума после смерти жены, то вся жизнь его наследника, который теперь страдает от слишком рано обретенного цинизма, могла бы пойти иначе. Но, если быть честным, он был счастлив, что это не так.
***
Как можно было так убиваться из-за какой-то собаки? Был уже вторник, а никто так и не смог забыть о случившемся. Ида не могла этого понять. Она искренне жалела, что у неё не хватило сил, чтобы отправить это лохматое чудовище на тот свет. А весь дом погрузился в какое-то тягостное уныние. Последний штрих картине придавал холодный ноябрьский дождь, который усиленно стучался в окна. Казалось, во всей «Вилле Роз» из-за того, что Шени едва не был убит, причем весьма зверским способом, не переживали только двое — Ида и Жюли.
