Жюли в последнее время ничего не трогало. «Вилла Роз» и её сестры до смерти надоели ей, и она мечтала вернуться домой, в поместье мужа. Но сейчас там жили его несносные родственники, терпеть общество которых было невозможно. Конечно, Жюли не особо волновало их мнение, да и без мужа ей жилось в принципе неплохо, но почему-то ей хотелось, чтобы он побыстрее вернулся с этой войны. Без Антуана все было как-то не так.
Из гостиной послышались звуки немного расстроенного фортепиано, на котором негромко пытались наиграть «Турецкий марш» Моцарта. Звуки, отчего-то казавшиеся грустными, тихими шагами выбирались из гостиной, поднимались по лестнице и стучались в её дверь. Жюли передернуло: уж слишком часто она слышала эту мелодию раньше. Её любил отец, почти постоянно играла мама и так часто осенними вечерами наигрывал Антуан. От одной мысли о муже Жюли снова передернуло. Нет, пусть уж он лучше остаётся на этой войне. Пусть его там убьют. Для неё это будет небольшая потеря. В последнее время она сама себя не понимала. То ей хотелось, чтобы Антуан побыстрее вернулся, то чтобы его убили. Тоже побыстрее. Звуки музыки стали более отчетливыми и невыносимыми. Неужели обязательно начинать и без того не особо приятное утро так?
Жюли спустилась вниз и заглянула в гостиную. За великолепным и изящным роялем из красного дерева сидела Ида. Почувствовав на себе взгляд замеревшей в дверях сестры, она быстро обернулась, перестав играть эту проклятую мелодию.
— На свете нет другой музыки? Или ты ничего не умеешь играть, кроме этого? — зло выдохнула Жюли, уже готовая к схватке с сестрой.
-Эта музыка переживет века, — спокойно ответила Ида, поправляя ноты, и, немного помолчав, внезапно добавила: — Мама всё равно играла её лучше всех. Неудивительно, что папе так нравилось.
— У тебя что, приступ ностальгии? — поморщилась Жюли, недовольно глядя на сестру. Ида взглянула на сестру, и её правая бровь удивленно поднялась вверх.
— Сегодня двадцать второе ноября, — наконец выговорила она, и Жюли заметила, как сестра сжала кулаки. Она злилась.
— И что? — ответ Жюли вывел Иду из себя.
— Не будь идиоткой, — резко сказала она, и её лицо перекосилось от невероятной ярости. — Или твои мечты о мировом господстве совсем лишили тебя памяти? Двадцать второе ноября, Жюли. Как ты только могла забыть?
Жюли опустилась в ближайшее кресло, нащупав его рукой.
— Конечно же, мама, — тихо прошептала она. Действительно, как она могла забыть?
***
Шел снег и было не по времени холодно. Из гостиной доносились звуки фортепиано. Та самая мелодия Моцарта. Снег красиво падал на алые розы, которые ещё не успели отцвести: зима пришла слишком рано. Ида стояла у окна холла и смотрела на печальный, занесенный снегом сад. Она уже несколько дней сердилась на Жюли, которая разлила на подол её бального платья красное вино. Обычно она не расстраивалась из-за таких мелочей, но это было, во-первых, её любимое платье, а во-вторых, ни у одной сверстницы Иды в округе не было такого, даже у Анжелики. Но теперь на подоле красовалось старательно застиранное, но всё же заметное пятно. И всё из-за зависти Жюли, которая, кстати, ещё и забрала себе лучшую шляпку Иды и переделала её, нагло заявив, что теперь она принадлежит ей.
— Наша маленькая королева всё ещё сердится на меня, — злорадно произнесла Жюли, которая тихо спустилась по лестнице. Ида вздрогнула и обернулась, окинув сестру гордым, полным презрения взглядом.
— Ой-ёй-ёй, какой взгляд. Я дрожу, — ехидно ответила Жюли, злорадно ухмыляясь и вертясь перед зеркалом, примеряя ту самую, отобранную у сестры, шляпку.
— Могла бы спросить. Я никогда не брала твои вещи, — заявила Ида тоном победительницы.
— Зато сколько маминых платьев ты перешила на себя, — возразила Жюли.
— Всего лишь пять, — запротестовала средняя Воле.
На лестнице раздались шаги, и обе сестры обернулись. Это была Моник. Она спускалась вприпрыжку, подскакивая на каждой ступеньке, как мячик.
— Вы опять ругаетесь? — спросила она таким тоном, как будто интересовалась погодой на улице. — И, наверное, опять из-за какой-нибудь ерунды вроде того бального платья.
— Если у тебя нет бальных платьев, то это не значит, что это ерунда, — язвительно ответила Ида. Удар попал в цель. Моник нахмурилась и скрестила тоненькие ручки на груди. Балы, на которые ей пока не разрешалось выезжать, были её больной темой.
— Когда-нибудь у меня тоже будет много красивых платьев, мама мне обещала, — наконец ответила она.
— Тебе это не поможет, — все с той же издевкой заметила Ида, намекая на красоту сестры.
