— Предпочел её… — в полголоса повторил Клод, словно надеялся, что это поможет ему быстрее осознать услышанное. Отдельные фрагменты, эпизоды, как ему казалось мало связанные, теперь отчаянно желали сложиться в одну картину. Если Моник и в самом деле тоже была влюблена в герцога Дюрана, значит с того самого момента, как она узнала о его связи с Идой, её должны были терзать нестерпимые ревность и зависть. Оба эти чувства должны были вызывать почти постоянное раздражение, но Клод не имел удовольствия часто наблюдать за Моник, чтобы знать действительно ли она почти всегда пребывала в дурном расположении духа. И, эта мысль казалась ему абсурдной, он готов был допустить уже почти что угодно, не стала ли эта злоба тем, что толкнуло Моник на убийство? И знал ли о чувствах младшей Воле сам герцог Дюран? Отчего-то Клоду казалось, что знал. Ведь не просто же так он желал поговорить с Моник после смерти Жерома, сказав, что у него есть свои причины желать этого разговора. Что если Моник призналась ему в своих чувствах, но была отвергнута и её злоба и раздражение стали ещё сильнее, подпитываемые теперь ещё и пережитым унижением?
Моник, в сущности, была несчастной натурой, которая, не имея никаких выдающихся качеств, находилась в тени красивых и решительных сестер с самого своего рождения. Все внимание, которое она получала, так или иначе перепадало ей со стола Иды и Жюли. Разумеется, это не оправдывало ни убийства, ни того, как она поступила с Идой, но, могло статься, многое объясняло. Клод, правда, рассуждал далеко не так спокойно и, не смотря на все свои выводы, ненавидел Моник с каждой минутой все больше за то, к чему она привела их семью. Из задумчивости его вывел обеспокоенный голос Жюли, которая настороженно вглядывалась в его лицо, выражение которого становилось все жестче и жестче:
— О чем ты думаешь?
Клод невольно вздрогнул и, посмотрев на кузину в упор, решительно сказал:
— Я поговорю с ней.
— Не думаю, что есть смысл, — покачала головой маркиза Лондор. — Она никогда не признает себя виноватой, а даже если и признает… Ида ни за что не примет её извинений. Она держалась так, как будто гордится своим поступком.
— Мне нужны не извинения, а правда, — резко возразил Клод и чуть спокойнее добавил: — Хотя в последнее время поиски правды никому из нас не идут на пользу.
— Они никогда никому не шли на пользу, — грустно улыбнулась Жюли одним уголком рта. — Я даже не могу представить, что теперь делать. Вряд ли Моник захочет поехать с нами в Марсель, а если и захочет, то вряд ли Ида пожелает взять её с собой.
— Я присмотрю за ней, — безэмоционально произнес Клод, словно речь шла о чьей-то любимой собачке или кошке и он совершенно не в восторге от подобной перспективы. — Когда вы будете готовы к отъезду я поговорю об этом с Идой. Думаю, она не станет возражать.
Где-то в доме пробили часы, возвещая, что пришло время обеда.
— Подумать только, сколько уже времени, — улыбнулся Клод. — Надеюсь, дорогая сестра, ты не откажешься составить мне компанию и пообедать здесь? Я, признаться, порядком устал от этого одиночества.
— С удовольствием, — кивнула Жюли. — Тем более, что на «Вилле Роз» меня тоже ждет обед в одиночестве.
Клод, все еще сохраняя на лице улыбку, поднялся из-за стола и, сложив свои бумаги и книги, направился к двери, чтобы дать необходимые распоряжения управляющему. Но улыбка эта была полной противоположностью тому состоянию, в котором он находился. С каждым мгновением он все более отчетливо представлял себе о чем будет говорить с младшей кузиной и постепенно мысли, которые еще несколько минут назад он пытался отогнать от себя, оформились в окончательное решение. Более всего Клод ненавидел в этом мире три вещи: ложь, несправедливость и, особенно сильно, ложь во имя несправедливости.
***
День был на удивление ветреный. Ветер дул с запада пронизывающими, сильными порывами, срывал с деревьев ещё зеленые листья, нещадно трепал волосы и полы одежды. Август только начался, но природа спешила напомнить о том, что совсем скоро придет осень и всё, в который раз, умрет. Конечно, сейчас вряд ли бы кто-то стал вспоминать о том, что за летом неминуемо следует осень, но предостережение природы особенно остро ощущалось здесь, на кладбище Вилье-сен-Дени.
Клод, заложив руки за спину, стоял и невидящим взглядом смотрел на надгробие, возвышавшееся над могилой Жерома. Он умер почти два месяца назад и Клод наведывался сюда почти каждый день. Теперь он уже не надеялся, что однажды могилы не окажется на её месте. Раны только лишь начали затягиваться и Лезьё меньше всего хотелось вскрывать их вновь, но он готов был сделать это, если иного, более подходящего выхода не будет. Теперь он был готов почти на все потому что, казалось, уже ничто не может сделать их положение еще хуже и главным образом потому, что уже ничего нельзя было поправить. Оставалось только дальнейшее падение, а падать можно было бесконечно.
