— Это переходит все границы! — раздраженно воскликнула младшая Воле, прекрасно понимая, что Клод прав. — Это возмутительно! Я не пойду ни на что подобное!
— И это только послужит доказательством.
— Ты никогда не пойдешь на это, — почти рассмеялась Моник: первый ужас, вызванный угрозой внезапного разоблачения прошел, и способность ясно мыслить постепенно возвращалась. — Ты никогда не опозоришь так имя своего покойного брата и нашей семьи.
— Почему нет? — почти равнодушно ответил Клод, пожимая плечами. — От нашего доброго имени уже мало, что осталось. Так какая нам всем разница: больше одной ужасной тайной или меньше?
— Ты не сможешь поступить со мной так, — авторитетным, уверенным тоном заявила Моник. Всегда, сколько она себя помнила, Клод всячески старался избегать даже разговоров о скандалах, не говоря уже о том, что он никогда не был их участником и, тем более, инициатором.
— Ты смогла поступить так с Идой, которая, и ты прекрасно это понимаешь, много сделала ради того, чтобы ты жила хорошо, — Клод понизил голос, заметив возле церкви нескольких человек, среди которых была мадам Бонн: менее всего ему хотелось, что бы детали этого разговора стали известны кому бы то ни было раньше времени. — И я говорю сейчас не об ее связи с Эдмоном, а о том, что она делала на протяжении многих дней до этого, когда не позволила забрать у вас «Виллу Роз» и окончательно развалиться вашему хозяйству. Если у тебя нет благодарности по отношению к человеку, который столь много для тебя сделал, то у меня нет по отношению к тебе жалости.
— Это бесчестно! — воскликнула Моник, снова раздражаясь. Клод лишь усмехнулся, но в его усмешке младшая Воле отчетливо увидела нечто дьявольское.
— Это справедливо. Не судите — да не судимы будете. Удивительно, что ты, при всей той набожности, которую ты демонстрируешь, забыла эту простую истину.
— Но ведь ты сам будешь до конца жизни жалеть о том, что рассказал обществу эти ужасные вещи обо мне, и не важно были ли они правдивы или нет.
— О, я и не буду ничего рассказывать, — холодно ответил Клод. — Ты сама все расскажешь. Можешь называть это покаянием, если тебе угодно.
— Ты не посмеешь поступить так! — Моник отчаянно затрясла головой, пытаясь в большей степени убедить в том, что Клод не сделает ничего подобного, себя. — Это противоречит твоим принципам, твоей совести и твоему благородству! Ты не сможешь разрушить мою репутацию и уж тем более не сможешь заставить меня сделать это самолично.
— У тебя есть время подумать над своими поступками и принять правильное решение, которое, быть может, избавит тебя от той участи, что постигла Иду, — ответил Клод, смерив младшую Воле суровым взглядом, каким, должно быть, палачи смотрят на приговоренных, и, немного помолчав, поклонился и добавил: — Всего доброго.
Моник отчаянно желала броситься за ним следом, но все, что она смогла сделать это отойти в сторону, чтобы пропустить его и, не отрываясь, следить за каждым его шагом, пока он шел к церкви. Ею овладело какое-то странное оцепенение, и она была не в силах стряхнуть его с себя. Сейчас Клод, старательно сохранявший эту холодную, почти равнодушную уверенность, был как никогда похож на Эдмона и Моник отчего-то верилось, что он и впрямь может заставить её признаться в содеянном. То, как безапелляционно он произнес последние слова, ясно говорило о том, что у неё уже нет никакого выбора и единственное, что ей остается — это с достоинством вынести то, что на неё обрушиться. Клод лишь проявил своеобразное благородство не выдав тайну за её спиной, как это сделала сама Моник, а предупредил её, поставил в известность, о том, что в скором времени будет ждать её. Своеобразный вызов на дуэль или приглашение на казнь. Называть это можно было, как угодно, потому как суть ситуации ничуть от этого не менялась. Пережить такой позор она не смогла бы. Младшая Воле была как никогда близка к тому, чтобы поддаться панике и броситься бежать куда угодно, лишь бы быть подальше от этого места и от людей, знания и намерения которых способны разрушить её репутацию.
***
Уже рассвело, но все ещё было достаточно рано, когда Иду, заснувшую лишь под утро, разбудила Жюли, ворвавшаяся в её комнату, как вихрь. Она была ещё не одета, лишь надела поверх ночной сорочки отделанный кружевом и тонкой вышивкой халат. Лицо маркизы де Лондор выражало целую гамму чувств, но преобладающими были ужас и беспокойство. В соседней комнате, не смотря на все старания не менее заспанной Люси, плакала Диана, чувствовавшая волнение матери.
— Ида, вставая немедленно! — воскликнула Жюли, бросаясь к кровати и почти что вытаскивая сестру из постели.
— Жюли, что происходит? Пожар? — спросила Ида, пытаясь схватить метавшуюся по всей комнате Жюли, за плечи.
— Моник сбежала! — выкрикнула Жюли, наконец останавливаясь. В помещении мгновенно воцарилась тишина, нарушаемая лишь приглушенным плачем Дианы и несколько фальшивившим голосом Люси, которая пела незамысловатую детскую песенку.
— Что? — переспросила Ида, сводя брови к переносице и в упор глядя на сестру.
