Впрочем, у этого события было последствие, которое волновало Дюрана куда больше судьбы Данте Ромини: его собственная судьба была решена и решена не так, как ему хотелось бы. Теперь, после смерти маршала ему предстояло вернуться в Париж и, исходя из того, что сюда, в Крым, ехал генерал Д’Эвре, решение это было окончательным. В Париже, судя по всему, смерть де Сент-Арно не только никого не удивила, но и даже ожидалась. С политикой Эдмон всегда старался иметь как можно меньше общего, потому что прекрасно разбирался в том, что в основном двигало теми, кто вершил ее. Кроме того, герцог Дюран неплохо знал натуру Наполеона III. Все это говорило против анализа решений, которые были приняты за сотни миль от того места, где должны были исполняться. Конечно, отказываться от своего права на смерть без ожесточенного словесного боя Эдмон не собирался, но чувствовал, что сил на этот поединок у него нет. В словесных баталиях генерал Д’Эвре был не менее искусен, чем его крестник. Политическая арена развивала красноречие куда лучше светских споров.
***
Дюран услышал шорох полога и повернул голову. Он не ждал посетителей сегодня, но знал, что это прибыл генерал Д’Эвре. И знал зачем. У него было достаточно времени, что бы обдумать то, что он скажет генералу и достаточно времени, что бы обдумать то, что сказал ему Блан. Кроме того, новость о прибытии штабного генерала из Парижа разлетелась по госпиталю с молниеносной быстротой.
— Ну что ж, капитан Дюран, я слышал, вы уже побывали в руках смерти, к которой так рвались? — усмехнулся генерал, присаживаясь на стул. Эдмон даже не повернул к нему головы.
— Впрочем, я здесь, чтобы сообщить тебе, что ты освобожден от дальнейшего прохождения воинской службы. Де Сент-Арно, как ты знаешь, умер, и делать тебе здесь больше нечего, — уже серьезно продолжал генерал. — Звание будет за тобой оставлено, но ты сам должен вернуться в Париж. Франция не может рисковать такими людьми как ты. Можешь считать это небольшим подарком крестного его любимому крестнику.
— Подарком? — переспросил Эдмон, и его губы презрительно искривились.
— Я подумал, что теперь, после того, как ты побывал, наконец, на войне, ты оставишь свои мысли о смерти, — спокойно ответил генерал Д’Эвре, продолжая не отрываясь смотреть на племянника. — Никто мне не возражал, поэтому это решение было принято единогласно.
— Вы хотели сказать «единолично», дядя? — презрительная усмешка герцога превратилась в ироничную. — Вы ведь даже не подумали о том, что бы спросить моего мнения.
Генерал приподнял голову и, взглянув на крестника сверху вниз, сказал:
— Когда служишь Франции, твою судьбу решает она.
— Вам ведь легко говорить об этом, потому что вашу судьбу Франция никогда не решала. После того, как я увидел, что Франция может рисковать тысячей человек, каждый из которых был в сотню раз лучше меня, ваши слова звучат неубедительно, — холодно ответил Дюран. — Кроме того, мне доверили…
— Эдмон, — резко прервал его генерал, — то, что ты сейчас можешь говорить со мной уже чудо. Ты — последний представитель старинной герцогской семьи, беспечное отношение к своей жизни непростительно.
— И что? — все так же холодно продолжал Эдмон. — Это не дает мне права на смерть на поле боя?
— Это в принципе не дает тебе права на смерть, — голос генерала был все ещё жестким. — Если бы я знал, что тебе всерьез захотелось покончить с собой столь оригинальным способом, я бы ни за что не отпустил тебя сюда. Я рассчитывал, что война тебя напугает, и ты вернешься обратно сам, но ты оказался таким же упрямым, как твой отец. Франция не может…
— Франция все может, господин генерал. Франция была готова отправить меня на эшафот, чтобы я умер как преступник. Это Франция могла допустить, такая смерть подходила для герцога де Дюрана, — Эдмон с усмешкой приподнял бровь. — А его же смерть на поле боя она допустить не может.
— Эдмон… — попытался возразить генерал, но Дюран прервал его, приподнимаясь на локте и глядя на Д’Эвре горящими глазами:
— Франция все допускает, император все допускает, Бог все допускает. И я хочу умереть, как герой, раз пришло время умирать.
— Эдмон, выслушай же меня, наконец! — гневно воскликнул Д’Эвре, теряя терпение. — Да, Франция готова была отправить тебя на эшафот, потому что тогда шла речь о правосудии, а закон един для всех. А то, что ты творишь сейчас это глупое самопожертвование ради женщины. И я проделал путь из столицы сюда не ради праздного развлечения. У меня есть дела куда более важные, чем беседа полуживым племянником в попытке образумить его.
— Может быть, сейчас речь идет тоже о правосудии, только куда более верном, — прошептал Эдмон, откидываясь на подушку.
