— Завещаю все католической церкви. Давно хотел поставить их в это несколько неловкое положение, — слова герцога Дюрана можно было бы принять за шутку, если бы не его холодный взгляд и не менее холодный тон. — Или прикажу выбросить их на ветер с колокольни Нотр-Дама. Не менее символично, не находите?
— Знаешь, — генерал откинулся на спинку своего кресла и, соединив кончики пальцев, не сводя пристального взгляда с Эдмона, — мне всегда было интересно, что ты так ненавидишь в собственной семье.
— Охотно положу конец вашим мучительным размышлениям, — усмехнулся Дюран. — Тоже самое, что я ненавижу во всех остальных людях. Расчетливую мелочность. Я прекрасно знаю, кто и как с вашего молчаливого согласия и одобрения пользовался моими деньгами после смерти отца. Вы всегда были осведомлены о том, что делал я, а я, в свою очередь, всегда прекрасно знал, что делаете вы. Вы полагали, что если меня предоставить самому себе и дать мне полную свободу, я не обращу внимания на ваши, как вам казалось, скромные аферы. Скажите честно: вы ведь все надеялись, что однажды меня найдут мертвым в каком-нибудь борделе?
— Если бы не моя забота, — голос генерала был спокойным, но стальные нотки, появившиеся в нем, сделали его более жестким, — то ты бы и в самом деле окончил свою жизнь трагично в самом её начале. Поэтому я считаю, что я вправе требовать от тебя некоторой поддержки.
— Не пытайтесь убедить меня в том, что вы незаменимы, дядя, — Эдмон резко поднялся и взглянул на генерала Д’Эвре сверху вниз. — Стоило мне попасть в какую-либо сомнительную историю, как вы отворачивались от меня и делали вид, что не имеете ко мне никакого отношения. Довольно, я устал от этого. Я безмерно благодарен вам за то, что вы для меня сделали и еще больше за то, что вы не сделали, но боюсь, на этом наши пути расходятся. Вы полагаете, я не знаю в чем причина вашего повышенного интереса ко мне и моему состоянию?
— Дорогой племянник, мы, если ты помнишь, родственники, а родственники должны поддерживать друг друга в час нужды. Мне казалось, тебе это должны были говорить в той школе, в которой ты провел детство.
Эдмон тяжело вздохнул и, решив больше не говорить туманными намеками, выдохнул:
— Я знаю, что ваша карьера сейчас может закончиться. И знаю почему. И считаю, что вы сами виноваты в этом. Сомнительные предприятия всегда кончаются подобным образом.
— Ах, вот оно что, — протянул генерал и криво усмехнулся. — Что ж, отдаю тебе должное, племянник, ты и в самом деле неплохо осведомлен.
— Благодарю, — коротко кивнул Дюран. — Так вот, дядя, вы приобрели положение, пользуясь связями моей семьи и именем моего отца, хотя вы даже произносить его не имели права. Вы сделали это сами. С помощью моих денег, разумеется, но все же сами. Поэтому теперь, когда последствия вашей неосмотрительности настигают вас, будьте добры, справляйтесь с ними тоже сами, как всегда делал я. Если это был в состоянии сделать восемнадцатилетний юноша, имевший мало представлений о жизни, то вам, с вашей мудростью и жизненным опытом, о которых вы постоянно упоминаете, не составит труда решить ваше затруднение.
Генерал Д’Эвре, который все ещё сидел откинувшись на спинку кресла и поднеся одну руку к губам, внимательно смотрел на племянника, не сводя с него взгляда во время всей его тирады.
— Ты все сказал? — холодно осведомился он, когда Эдмон замолчал. Высокомерную грубость и иронию генерал не мог простить никому, в особенности своему крестнику, который сейчас из одной лишь своей прихоти и злопамятности, отказывал в помощи родственнику. И родственнику весьма близкому, что особенно задевало.
— Теперь да. И отныне я считаю этот разговор оконченным раз и навсегда, — коротко бросил Эдмон, отрывисто кивая головой. — Был раз встрече. Надеюсь, следующей не состоится.
Проговорив последние слова, он резко повернулся и быстрым шагом покинул кабинет генерала Д’Эвре, пока генерал не придумал какую-либо оскорбительную колкость, которая заставила бы герцога Дюрана вернуться и продолжить этот давно зашедший в тупик разговор. Приемную он миновал так же быстро, не попрощавшись с секретарем, который проводил его долгим, понимающим взглядом, и даже не посмотрев с сторону полковника и молодого человека, тоже глядевших ему вслед. Эдмон, как он сам не раз говорил, не любил затягивать с делами, а осуществление принятого в крымском госпитале решения было для него сейчас делом первостепенным. Почти год назад он уже пообещал себе начать новую жизнь, но не сделал этого. Сейчас у него было куда больше решимости и куда больше понимания того, что он подразумевает под собственной нормальной жизнью.
***
