Но, несмотря на всю свою решимость, с объяснением, ради которого он примчался в Вилье-сен-Дени, преодолев несколько границ, герцог Дюран решил повременить. Его не было несколько месяцев и, кто знает, виконтесса Воле могла даже выйти замуж за это время. Но если Ида по-прежнему была свободна и не держала на него обиды, которая помешала бы ей выслушать его, он был намерен объясниться, как можно быстрее, хотя и был уверен, что объяснение принято не будет. Но, пора было уже признать это, он проиграл игру которую сам когда-то начал. Он искал поражения и нашел его. Он надеялся свести эту партию к ничьей, но невысказанное тяготило его с каждым днем все сильней и в конце концов должно было бы неминуемо извести его и без того усталую душу. Собственное душевное спокойствие, которого ему отчаянно не хватало в последние годы, теперь было герцогу Дюрану дороже гордости.
Эдмон даже пытался представить, что он будет делать, когда Ида со свойственным ей резким презрением отвергнет его. Ничего кроме тихой жизни где-нибудь в Италии, которая была столь мила ему, он не представлял. Оставаться здесь, в “Терре Нуаре”, было бы после этого невозможно даже для него. К довольно резкому отказу виконтессы Воле он был готов и полагал, что сможет пережить его совершенно спокойно, но терпеть гордые, насмешливые взгляды Иды при каждой их следующей встрече, он не смог бы точно так же, как Ида не смогла бы удержаться от горделивого осознания собственного превосходства, зная, что сам герцог Эдмон Кармель Антуан де Дюран, недосягаемый для женских чар, пал жертвой её обаяния. Быть может, через несколько лет они могли бы встретиться и посмотреть друг на друга так равнодушно, как будто ничто и никогда не связывало их, но возможно это было только при условии, что все эти несколько лет их будут разделять десятки, а лучше сотни, миль. Наблюдая друг друга изо дня в день, они никогда не смогли бы забыть о том, что когда-то были теми, кого люди вульгарно и стыдливо называют содержанками и их покровителями.
О том, что его чувство может оказаться взаимным Дюран даже не думал. Он никогда не верил в благоприятные исходы и, честно говоря, не мог с уверенностью сказать, стало бы ответное чувство Иды для него благоприятным исходом. Поэтому, едва переступив порог “Терры Нуары”, приказал готовить все к скорому и дальнему путешествию, чем вызвал у прислуги понимающие кивки головой и многозначительные взгляды, на которые не обратил внимания.
Только войдя в кабинет, распорядившись подать кофе, потребовав к себе дворецкого, чтобы получить у него отчет обо всем, что произошло в поместье в его отсутствие, опустившись в кресло и внимательно оглядев стол на котором все, начиная от пресс-папье и заканчивая перьями, лежало так, как он оставил несколько месяцев назад, Эдмон осознал, что устал. Устал настолько, что не сможет двинуться с места, даже если ему будет угрожать смертельная опасность. Восстанавливать силы ему помогало только совершенное одиночество, а в последние месяцы он почти не бывал один, постоянно находясь либо в ставке маршала с десятком других скучавших офицеров, либо в лагере среди солдат, где постоянно что-то происходило. Тишина и полумрак кабинета так разительно отличались от того, что ещё недавно составляло окружение Эдмона, что на мгновение он даже подумал о том, что все это происходит не с ним. Его молчаливое и отрешенное спокойствие нарушил дворецкий, явившийся с серебряным подносом, на котором стояла чашка кофе и небольшой фарфоровый кофейник, распространявшие горьковатый аромат свежезаваренного кофе.
– Я надеюсь в мое отсутствие обошлось без происшествий? – спросил Эдмон, слегка приподнимая бровь. Дворецкий натянуто улыбнулся, ставя перед герцогом кофейную чашку.
– Как видите, поместье в полном порядке, – быстро ответил он. – Если вы желаете лично убедиться…
– Нет, мне довольно вашего слова, – качнул головой Эдмон, мельком взглянув на бумаги, которые отодвигал в сторону. Дворецкий замер в нерешительности на некотором расстоянии от стола, не зная стоит ли ему упомянуть о незавидной участи, которая постигла виконтессу Воле и делая вид, что ждет, когда хозяин допьет кофе.
– Что-то еще? – спросил Дюран, от внимания которого не укрылось взволнованно-нервное состояние дворецкого, но тот лишь отрывисто покачал головой, приняв решение молчать. Эдмон отставил в сторону опустевшую чашку и задумчиво взглянул в окно, за которым раскинулся парк, уже принявший вид осеннего леса. Строгость и симметричность регулярного ему так и не были возвращены, поэтому Эдмон испытывал странное чувство дежавю, которое он не мог однозначно назвать ни приятным, ни угнетающим. Почти год назад он впервые увидел этот парк точно такой же осенью, но за время, прошедшее с того момента, произошло столько, сколько, порой, не вмещало десятилетие жизни.
— Как себя чувствует виконтесса Воле? — как бы невзначай спросил Эдмон и дворецкий, осторожно забирая со стола пустую кофейную чашку, осторожно ответил:
— Виконтесса Воле покинула Вилье-сен-Дени в конце августа.
