— И ты… Ты любил её все это время? — проговорил Клод, присаживаясь на край стола. Эдмон кивнул. — И ты предложил ей стать твоей содержанкой, потому что любил?
— Да, — снова кивнул Эдмон, — а она согласилась, потому что любила. Забавное стечение обстоятельств, не находишь?
Клод молча смотрел на друга и наконец, резко сорвавшись с края стола, широко размахнувшись, с силой ударил его по лицу.
— Заслужил, знаю, — прошептал Эдмон, не поворачивая после удара головы. В любой другой момент он не простил бы подобного, но Клод имел на это полное право.
— Ты идиот, Дюран. Совершеннейший идиот, — уже несколько мягче проговорил Лезье.
— И с этим тоже бесполезно спорить, — согласился Эдмон, вновь взглянув на Клода.
Лезьё тяжело вздохнул, покачал головой и, сжав пальцами переносицу, медленно прошелся по кабинету. Эдмон молча и терпеливо следил за ним взглядом, не рискуя прерывать течение его мыслей. В целом, Клод отнесся к нему гораздо лучше, чем Эдмон предполагал.
Клод тем временем снова остановился у окна и невидящим взглядом окинул сначала стол, словно искал на нем то, что разрушало идеальность царившего вокруг порядка. Не найдя этого предмета на столе, Клод перевел взгляд на своего друга. Порядок в кабинете герцог Дюран, сидевший неподвижно, не нарушал никоим образом, но, странное дело, именно от него исходила это аура разлома, нецелостности, почти что хаоса. И, Клод понимал почему: именно с этого человека, с его приезда, для Вилье-сен-Дени началось “время потрясений”. В тот ноябрьский день, когда многие предполагали, что появление герцога Дюрана означает конец тихой и размеренной жизни, то никто не предполагал, что один лишь человек, пусть и с такой дурной репутацией, сможет без особых усилий лишить спокойствия марнское общество.
— Она убеждена в том, что ты единственный с кем она может быть счастлива. Впрочем, от влюбленной женщины трудно ожидать другого, — Клод вновь отвернулся к окну. — Я, уж прости меня, убежден в обратном. Поэтому я не скажу тебе, куда она уехала. Но если ты найдешь её, я искренне пожелаю вам счастья.
— И как я, по-твоему, должен сделать это? — спросил Эдмон, разводя руками. Лезье равнодушно пожал плечами, словно бы говорил, что все остальное его уже не касается.
— Сердце подскажет. Или что говорят обычно в подобных случаях?
Эдмон криво усмехнулся и, коротко кивнув на прощание, резко повернулся на каблуках и направился к двери. Уже взявшись за дверную ручку, он замер, глядя в пол, а затем, подняв голову, взглянул на Клода и с улыбкой спросил:
— Я слышал, ты женишься на Жозефине? Мои поздравления. Я искренне верил, что однажды это произойдет.
— Пока что рано о чем-либо говорить, — поморщился Клод. У меня невыполнимое условие от маркизы де Лондор.
— Ты смог заполучить сердце Жозефины. Неужели ты полагаешь, что она согласиться теперь выйти замуж за кого-то, кроме тебя? — Дюран приподнял бровь и, еще раз улыбнувшись, вышел, оставив Клода наедине с его мыслями и идеальным порядком кабинета.
***
Где и как искать виконтессу Воле, Эдмон совершенно не представлял. Ида всегда была вольной птицей и теперь, когда её не держало на Марне ничто, даже глубоко любимая ею “Вилла Роз”, она могла отправиться сколь угодно далеко. До этого дня, обыкновенно, покинутые женщины сами преследовали его, находя, порой, там, где он рассчитывал скрыться от всего мира. Теперь же ему самому предстояло отправиться на поиски. Да, он помнил о том, что у Иды и её сестер есть какая-то собственность в Марселе, но стоило ли начинать поиски оттуда он не знал. Впрочем, других вариантов у герцога Дюрана не было, поэтому ничего другого, кроме как отправиться в Марсель ему не оставалось. Виконтесса Воле обладала умением врезаться в память, поэтому он полагал, что будет нетрудно расспросить о ней в городах, которые он будет проезжать.
Тратить время на сборы Эдмон не желал: он и так потерял его слишком много. Поэтому принял смелое решение отправиться в Марсель верхом: для такого хорошего наездника, каким был он, подобная поездка не должна была доставить особенных неудобств. Кроме того, теперь, когда начинаются осенние дожди и дороги в большинстве своем неминуемо должны были превратиться в непроходимое бездорожье, верховой имел существенное преимущество в скорости перед любым экипажем. А если учесть, что Эдмон собирался ехать на Агате, а никого выносливее арабских коней, он не знал. Конечно, Агат привык к коротким и стремительным броскам, но Эдмон не сомневался, что и дорогу до Марселя он с легкостью преодолеет. И, помимо всего прочего, длительные верховые поездки отлично помогали выбросить из головы все лишнее, а Эдмону это сейчас требовалось, как никогда. Ему нужны были душевные спокойствие и равновесие, которых сейчас, как впрочем, и всегда у него не было. Как и советовал Блан, он все еще не думал о том, что он будет говорить Иде не только потому, что желал сказать так, как чувствовал, но и потому, что заранее продуманные беседы никогда не шли по плану.
