Полутемный, неприглядного вида коридор тянулся, казалось, через все крыло городской больницы. Все здесь, в дальнем крыле, выглядело обветшалым: и мебель, и само здание, и пациенты, и врачи. С трудом верилось, что в подобном месте Рабле смог сотворить произведение, обессмертившее его имя. Виконтесса Воле в своем светлом розовом платье, украшенном розами, выглядела на этом фоне истинным ангелом, спустившимся с небес. Впрочем, кажется, окружающие воспринимали её именно так. Дети, особенно девочки в старых, штопаных платьях, удивленно и восхищенно смотрели на нее, женщины с завистью оценивали её восхитительный наряд. Невольно Ида подумала о том, что и сама могла бы оказаться здесь. Её передергивало от одной только мысли, что в таком ужасном месте, которое по виду и даже запаху напоминало подвал, можно рожать ребенка. Но Моник ведь не придется выбирать, точно так же, как её ребенку, к сожалению, не придется выбирать мать.
— Смотри, — одна из сиделок толкнула свою молоденькую помощницу в бок и кивнула на Иду, — сестра той самой, из Парижа.
— Какая красавица! — воскликнула молоденькая девушка, беззастенчиво разглядывая необычную посетительницу больницы, — Наверное, она очень богата.
— Конечно, — презрительно хмыкнула женщина, — Наверняка такая же содержанка, как и её сестра.
Однако, грозный взгляд врача, который сопровождал виконтессу Воле в этом мрачном царстве, заставил их замолчать и почтительно опустить головы.
— Госпожа виконтесса, прошу вас, — почтительно обратился он к Иде, открывая дверь палаты. Средняя Воле решительно шагнула за порог и оказалась в маленькой коморке, которая была такой же ужасной, как и вся больница. Маленькое окно почти не пропускало света и создавало ощущение тюремной камеры. На кровати, стоявшей возле одной из стен, на серых застиранных и неаккуратно заштопанных простынях лежало бледное существо, которое очевидно было Моник. Её спутанные волосы разметались по подушке, худые белые руки лежали по верх одеяла, взгляд устремлен в потолок. Она даже не повернула голову, когда вошла её сестра и врач закрыл за ней дверь.
Ида молчала — она не собиралась начинать разговор. Несколько минут стояла раздражающая и гнетущая тишина и, наконец, Моник, облизав пересохшие бледные губы, произнесла:
— Я удивлена, что ты приехала.
Ида цинично усмехнулась. Её сестра сейчас пыталась держать свою роль, хотя никакой нужды в этом уже не было.
— Я не могла упустить случая увидеть тебя в столь жалком состоянии и на таком дне, — ответила она, подходя поближе к кровати.
— А ты не изменилась, — Моник повернула к сестре голову и посмотрела на нее, — Все такая же циничная, как была. Думаешь, что сделав гордый вид, будешь выглядеть достойно? Нет. По крайней мере не сейчас.
— Ты попросила меня приехать для этого? — Ида подняла бровь и Моник подумала, что она сделала это точь-в-точь как Дюран, — Я преодолела две сотни миль, чтобы послушать проповедь от грешника?
— В этой ситуации тебе не идет твой обычный беспечный тон, — в полумраке слабая улыбка Моник выглядела демонической, — Ты остаешься в полнейшем одиночестве, с ребенком, который будет для тебя, как камень для утопленника.
— Я люблю одиночество, Моник, — холодно ответила Ида, — У одиночества лишь один недостаток, но его стоит терпеть, ради всех достоинств. И что за сравнение? Этот ребенок станет, возможно, единственным наследником нашей семьи.
Но Моник, не собиралась отвечать на вопрос Иды. У нее уже был наготове свой. Она столько времени провела, глядя в потолок этой «тюремной камеры», что у обеих Моник было более чем достаточно времени, что бы придумать коварные вопросы для своей сестры.
— И Дюрана ты тоже терпела, потому что видела в нем парочку достоинств? Или ты любила его за тысячу недостатков? — язвительно пошептала она, снова переводя взгляд на потолок.
— Я не задавала себе вопроса, почему я люблю. К тому же ты сама его любила, Моник, — средняя Воле гордо вскинула голову, — Хотя скорее всего не его самого, а его деньги и внешнюю оболочку. Но Эдмон для тебя слишком хорош.
— Зато наверное, он идеально подходит тебе, — прошипела Моник, сверкнув глазами.
— Я не говорила этого, — покачала головой Ида, — Я не смогла удержать его возле себя, и это уже говорит о многом.
— Знаешь, гусеницы превращаются в бабочек, — продолжала зло шептать Моник, пропуская мимо ушей последнюю фразу сестры.
— Не в твоем случае, дорогая сестра, — язвительно протянула средняя виконтесса.
— А разве я сказала хоть слово о красоте? — мрачно улыбнулась Моник и снова уставилась в потолок, и, несколько секунд поизучав трещины в штукатурке, закрыла глаза. Давящая тишина вновь поглотила помещение. Ида нетерпеливо переступила с ноги на ногу: стоять было немного тяжеловато, а этот очередной спектакль Моник не представлял из себя ничего интересного. Наконец, младшая Воле открыла глаза и посмотрела на сестру.
— Почему? — внезапно начала Моник, — Сейчас мы с тобой в одинаковом положении, но почему тебе, как обычно лучше?
В её голосе звучала какая-то непонятная боль, которую Ида скорее почувствовала, чем услышала.
