Эдмон явился на вечер маркизы Лондор не имея приглашения, но прекрасно понимая, что его пустят. Как бы сильно маркиза не желала сохранить спокойствие своего дома, отказать в приеме герцогу Дюрану она не посмела бы. Это был один из тех немногих моментов, когда Эдмон был рад тому, что его имя открывает перед ним почти все двери вне зависимости от того, рады ему за ними или нет. А сейчас в поместье Лондоров ему были не рады. Его ждали, он знал это. Ждали его появления и при этом совершенно не хотели его видеть. Впрочем, Эдмон не собирался скрывать это, он тоже был не рад встретить большинство из тех, кто собрался в поместье на сегодняшний вечер, и, более того, он собирался об этом сказать. Он не мог объяснить, что именно дало ему осознание этой вседозволенности: то ли то, что теперь не было необходимости скрывать свою связь с Идой, то ли самонадеянный запал, оставшийся с того времени, когда был в Крыму, то ли злость на всех, кто окружал его, и на себя в первую очередь, то ли все это сразу.
Порог залы, украшенной яркими желтыми и оранжевыми осенними цветами, герцог Дюран перешагнул в абсолютной тишине. Все взгляды были направлены на него, но ни одного слова ни приветственного, ни насмешливого, ни оскорбительного сказано не было. Все марнское общество безмолвствовало, расступившись и, словно бы приглашая его произнести задуманную им речь, освободив центр просторного зала и превратив его в своеобразную сцену. Эдмон медленно, продолжая хранить несколько высокомерное молчание, с гордо поднятой головой, пристально вглядываясь в каждого, на кого натыкался его взгляд, прошествовал в центр этого амфитеатра. Тишина, сопровождавшая эту сцену, уже начинала давить.
— Что же, мне никто не скажет ни слова? — наконец произнес Эдмон, останавливаясь в центре зала и оглядывая всех присутствующих, разводя руками. — Я надеялся на куда большую смелость с вашей стороны. Или вы предпочитаете травить только беззащитных женщин, за которых некому заступиться?
— Бог вам судья, господин герцог, — осторожно ответила маркиза Лондор, пытаясь придать своему голосу интонацию напускной усталости. — Мы, безусловно, все вас осуждаем, ваша мораль настолько отличается от нашей, что рассуждать с вами о добродетелях дело бессмысленное.
— Бессмысленно рассуждать со мной о добродетелях? — переспросил Эдмон и его губы тронула насмешливая и вызывающая улыбка. — Как вы можете рассуждать о добродетелях? Ваша мораль — умирающий, вокруг которого вы пляшете, вместо того, чтобы пытаться спасти его от смерти. Вы наизусть знаете Библию, но, видимо, смысла её так и не смогли понять, раз сейчас пытаетесь говорить что-то о Боге. Если вы думаете, что верите в Бога, то я разочарую вас — вы просто ходите в церковь. Вы кичитесь тем, что вы наследники громких фамилий, но вы не заслужили эти фамилии ничем, кроме того, что соизволили родиться на свет. Не великое достижение, не так ли?
Проговорив последние слова, Эдмон на мгновение остановился и оглядел зал. Большинство молчало, опустив глаза в пол, словно они были провинившимися детьми, а он строгим учителем, который делал им выговор. Клод, скрестив руки на груди и не меняя мрачного выражения лица, равнодушно смотрел в сторону, словно происходившее сейчас в этом зале нисколько его не касалось. Жозефина де Лондор переводила испуганный взгляд со своей матери на жениха, а затем на Эдмона и снова на мать и выглядела так, словно не знала, что ей сейчас следует делать и как следует себя вести. Жоффрей Шенье вертел в пальцах полупустой бокал, пытаясь создать иллюзию спокойствия, но нервно подрагиваюшая нижняя челюсть выдавала злобу, переполнявшую его. Маркиза Лондор тоже опустила глаза в пол, но с таким гордым и равнодушным видом, словно все это все происходило не под её крышей и она никогда не принимала в этой истории никакого участия.
— Вы твердите своим детям статьи своего морального кодекса, не думая о том, что они значит. И ваши дети повторяют их за вами, тоже не думая об их значении, — продолжил Дюран, облизнув пересохшие губы и медленно двигаясь по периметру зала. — Вы учите их тому, что есть грех, но при этом почему-то забываете упомянуть о том, что есть добродетель. О да, смотрите на меня с немым осуждением, перешептываясь за спиной, раз это большее, на что способна ваша оскорбленная мораль. Раз вы можете молча смотреть на то, что должно, по вашим же словам, столь сильно задевать вас, то вы ничуть не оскорблены.
Ответом на этот выпад снова были лишь молчание и направленные в пол взгляды. Эдмон почувствовал легкое разочарование от того, что никто даже не пытается вступить с ним в словесный поединок и хотя бы попытаться отстоять честь и взгляды марнского общества.
— То время, когда грешников можно было побивать камнями прошло, к сожалению, — негромко произнес Жоффрей Шенье и Эдмон с удовлетворением отметил, что все же смог пошатнуть холодную неприступность и молчаливое сопротивление общества.
