Повинуясь неясному желанию, Эдмон с усилием толкнул дверь церкви и она открылась. Внутри не было никого, ни прихожан, ни священника. Эдмон прошел по проходу между простыми темными скамьями, оглядывая невысокий свод из серого камня. Мягкий свет лился сквозь узкие окна с незатейливыми витражами, которые представляли собой просто разноцветные квадраты. Над скромным алтарем помещалось круглое окно-роза с изображением двенадцати апостолов в лучах и Мадонны с младенцем в центре. Эдмон остановился и сев на скамью, оперся локтями на спинку следующего ряда и посмотрел на алтарь, откуда на него взирал с креста Христос. Свет лился сквозь витражи, и в его лучах можно было различить танцующие пылинки. Тишина была настолько глухой, что сойти с ума и услышать голос Бога в ней казалось обычным делом. Эдмон сцепил пальцы и, закрыв глаза, прижался лбом к рукам.
— Господи, я грешен, — прошептал он, — но я не знаю, к кому мне ещё обратиться. Прости, что я забыл тебя и много лет отвергал. Впрочем, мне не нужно прощение, даруй его тем, кто ни в чем перед тобой не виновен.
Он замолчал, ожидая чувства облегчения, но оно не наступило. Дюран опустил руки и вскинул голову на распятие.
— Зачем ты дал мне жизнь, Господи, если я никому не принес счастья? Почему ты отвернулся от меня, стоило мне только появиться на свет? Почему ты отвернулся от Иды, когда я полюбил её? Я готов принять любую кару, лишь вознагради за страдания тех, кто страдал по моей вине! — воскликнул Эдмон, но чувство облегчения все равно не приходило. В бессильном порыве отчаяния он уронил голову на руки и замер.
— Ты отчаялся, сын мой? — раздался где-то сверху приглушенный голос и Эдмон, вздрогнув от неожиданности, поднял голову. Над ним, сцепив спереди руки, стоял человек лет тридцати и смотрел сверху вниз.
— Молись, и будешь услышан. Бог милосерден и не оставляет просящих, как бы грешны они не были, особенно, когда они просят не за себя, — продолжил священник.
— Я очень грешен, святой отец, — прошептал Эдмон, — Нет заповеди, которую я не нарушил бы и смертного греха, который бы не совершил.
— Но ты каешься, — ответил священник, присаживаясь рядом.
— Лишь в одном, — покачал головой Эдмон.
— В чем же, сын мой?
— Я разрушил жизнь и репутацию девушки, которая была очень дорога мне, — медленно проговорил Дюран, глядя прямо перед собой. — Вместо того, чтобы сделать её своей женой, я сделал её своей любовницей. В этом я раскаиваюсь. Она любила меня, а я не мог это разглядеть.
— Но ведь и твое сердце истерзано отчаяньем, раз ты пришел в храм, разуверившись в Боге, — сказал священник и с легкой улыбкой добавил, — Прости, что стал невольным свидетелем твоих молитв.
— Мои терзания не стоят ничего, по сравнению с тем, что должна была перенести она, святой отец, — покачал головой Эдмон, — Я боюсь даже представить, сколько слез пролила она по моей вине.
— Блаженны плачущие, ибо они утешатся. Господь простит тебя, сын мой, как только ты сам себя простишь, ибо он в твоем сердце и твоем разуме. Прости себя сам, и тогда эта женщина тоже найдет в себе силы простить тебя, — сказал священник, поднимаясь, — Вера убережет тебя от зла, сын мой.
— От меня самого? — спросил Эдмон, подняв на священника насмешливый взгляд.
— Твоя душа не до конца окостенела, раз в ней нашлось место любви и вере, с которой ты пришел сюда. Ты лучше, чем думаешь о себе сам, раз раскаялся в содеянном. Пусть ты покаялся лишь в одном грехе, но зато искренне. В рай попадают не те, кто каются во всех грехах, а те, кто каются в грехах искренне. В чем толк от покаяния, если оно не идет от сердца, а идет от страха перед карой Божьей? Бога не нужно бояться, сын мой, ибо он любит нас всех, потому как мы его творения. Бога нужно любить, потому как вера без любви делает человека слепым фанатиком.
Дюран молча склонил голову и посмотрел на руки.
— Если то, что вы совершили, вы совершили по любви, то Бог простит вам это. Грешно было бы противиться велению своего сердца. Освященный Господом брак, в котором нет любви более тяжкий грех, чем прелюбодеяние, совершенное в обоюдной любви. Эту любовь даровал вам Господь, а значит он простит прегрешение и тебе, и этой женщине.
— Спасибо вам, святой отец, — Эдмон поднялся со скамьи и по обычаю хотел поцеловать руку священнику, но тот поднял его за плечи и сказал:
— Не за что сын мой. Я помолюсь за тебя и твою возлюбленную.
— Спасибо, святой отец, — Эдмон с жаром пожал руки священника. Тот лишь улыбнулся и внезапно спросил:
— Эта женщина, она красива?
— Должно быть, да, — ответил Дюран. — Я лишь могу сказать, что точно не встречал женщины понимающей меня лучше.
— Береги её, а я буду молиться за вас и ваше счастье, — священник снова улыбнулся спокойной отрешенной улыбкой и, перекрестив Эдмона, торжественно произнес: — Никогда не бросай человека, который жертвует ради тебя чем-то, особенно, если это его гордость. Отказаться от порока труднее, чем от чего бы то ни было.
