— Ваша решительность заслуживает похвалы, — все тем же язвительным тоном ответил Антуан. Герцог Дюран вздохнул и, потерев переносицу, внимательно глядя на собеседника, спросил:
— Маркиз, что я сделал вам лично за все время нашего с вами весьма поверхностного знакомства, что вы меня так ненавидите? Не приди вам в голову представиться, вы бы так же спокойно беседовали со мной, ни о чем не подозревая.
— Вы подлец, Дюран. Подлец и тварь, уж простите мне мою прямоту, — маркиз де Лондор поморщился и сделал еще один глоток вина, которое, на фоне всего происходящего, уже не казалось таким горьким.
— Прощаю, — с королевской важностью кивнул Эдмон. — За эти слова можно получить вызов на дуэль, но ваше счастье, что у меня нет времени этим заниматься и что я согласен с этим определением.
— Да, я помню, — кивнул Антуан. — Подобные эпитеты всегда были предметом вашей гордости.
— Я скажу вам одну вещь, которую понял не так давно. Я мало кому её говорил, так почему бы не сказать и вам. У меня никогда не получалось понять, что только я виноват в том, что стал такой тварью, — печально усмехнулся Эдмон, — Всегда, с самого начала я привык винить общество, отца, кого угодно в том, что я стал таким, но только не себя. Теперь я понял, что я сам посадил себя в дурную почву и отверг заботливую руку садовника.
— Цветок из вас вырос красивый, но ядовитый, — усмехнулся Антуан, — А теперь у вас не хватило смелости обвинить в своих действиях ту, которую вы полюбили и вы прозрели?
— Вроде того, — кивнул Дюран. — Если вам ближе подобное объяснение.
— И вы думаете, она вам поверит? — губы маркиза де Лондора тронула ещё более презрительная усмешка, — Виконтесса Воле не обжигается дважды и это, пожалуй, её лучшее качество.
— Она всё же любила меня, — Эдмон отвел глаза, что случалось с ним не часто, — Но даже если она не найдет сил, чтобы поверить в мою искренность, я не буду убеждать её. Я прекрасно понимаю, что мне нет веры, хотя не знаю почему: лицемерие не в числе моих пороков.
— Вы никогда не врали своим женщинам о вашей любви к ним? — брови Антуана снова скользнули вверх.
— Да, в это трудно поверить, но, тем не менее, это так. Я говорил бесконечное количество комплиментов о глазах, губах, волосах, руках, но я никогда не говорил, что люблю, — печально засмеялся Дюран, допивая отвратительное вино и со стуком ставя стакан на стол,
— И в этот раз я не намерен изменять своим принципам.
— Я знаю вас не с той стороны, чтобы верить, — Антуан откинулся на спинку стула.
— Вы вообще меня не знаете, господин де Лондор, — устало вздохнул Эдмон.
— У меня будет время узнать, до Марселя ещё далеко, — ответил Антуан, вставая из-за стола. Эдмон тоже поднялся и, протянув ему руку, просто сказал:
— В таком случае просто Эдмон.
Маркиз де Лондор с недоверием поглядел на протянутую ему руку и, наконец, пожав её, холодно ответил:
— Антуан.
========== Глава 71 ==========
Ида де Воле-Берг не любила признавать то, что она оказалась не права. Еще более не любила она, даже мысленно, самой себе, признаваться в том, что прав оказался кто-то другой, а она, всегда слишком верящая в собственные силы, пренебрегла полученным советом. Но сейчас она была вынуждена признать, что Жюли оказалась права: длительные и утомительные поездки, сначала из Парижа в Марсель, затем из Марселя в Аквитанию и Лион, и обратно, и в самом деле сказались на её здоровье не лучшим образом. Точно так же, как бесконечные переживания и волнения. Каким бы крепким, вопреки наследственности, не было здоровье виконтессы Воле, какой бы твердой не была её воля, обстоятельства оказались сильнее. Врач, продолжавший неизменно посещавший её, лишь печально качал головой и говорил, что подобным образом жизни она сведет в могилу и себя, и своего ребенка.
Это случилось, когда Ида, с самого утра чувствовавшая себя дурно и пролежавшая весь день в своей спальне, запретив кому бы то ни было приближаться к себе и осведомляться о своем самочувствии, спускалась к ужину. С ней и раньше случались подобные приступы, во время которых она если и вставала с постели, то только к вечеру, но в последние время они случались все чаще и чаще, а во время сегодняшнего, особенно сильного, виконтесса Воле и вовсе задумалась на мгновение о смерти. Но к вечеру боли, как всегда утихли, и Ида, запрещавшая лишний раз звать к себе врача, которого Жюли готова была тащить к сестре при первом же признаке недомогания, все же покинула свою спальню. Но, когда она уже почти миновала лестницу, боль, нестерпимая, острая вернулась. Ида, дрожащей рукой держась за перила, пыталась спуститься по лестнице. Боль становилась все отчетливее и все нестерпимее. Опустившись на стул, который стоял возле лестницы, средняя виконтесса Воле инстинктивно попыталась согнуться, но это, конечно же, не помогало. Ида не думала, что это случится раньше, чем через два положенных природой месяца, но теперь уже ничего нельзя было изменить.
— Жюли! Люси! — её слабый, с надрывом из-за сильной боли голос, эхом отдался в пустой прихожей.
