— Нам с вами в одну сторону и, если вы не возражаете, я пройду с вами, — как можно спокойнее сказала она, наконец догнав его. Эдмон молча повернул к ней голову и внезапно произнёс:
— Единственным советом, который дал мне отец, было никогда не связываться с сомнительными личностями. И этому единственному совету я умудрился не последовать.
Помолчав ещё немного, он продолжил:
— Кажется, скоро здесь обо мне скажут много нового.
Мрачная усмешка, с которой эти слова были сказаны, поразила Иду. Она хотела сказать что-то, ответить, но мысли не шли в голову, и ей пришлось ограничиться такой же мрачной полуулыбкой.
В этом угнетающем молчании они, уже не торопясь, дошли до поворота к «Терре Нуаре». Со стороны их можно было принять за хороших друзей, которые на данный момент находятся в ссоре, но вынуждены идти одной дорогой. Каждый хотел заговорить, но, не находя подходящих слов, продолжал смотреть в сторону и держаться на почтительном расстоянии.
— Вы же можете легко оправдаться, если захотите, — произнесла Ида, внезапно останавливаясь и глядя в спину своего попутчика. Эдмон остановился и повернулся к ней.
— Помните, что я говорил вам об оправданиях? — спросил он и, не дожидаясь ответа, несколько печально добавил: — Дело даже не в сплетнях, виконтесса. Всегда есть люди, для которых хочется быть и честным, и идеальным одновременно. В моём случае, как, впрочем, и в большинстве других, это едва ли возможно.
Проговорив последние слова, он помедлил мгновение, словно собираясь сказать что-то ещё, но затем лишь коснулся двумя пальцами полей шляпы и, слегка поклонившись, произнёс:
— До встречи, мадемуазель Воле.
Ещё около минуты Ида смотрела ему вслед. В какой-то момент она загадала, что если он обернётся, всё сложится хорошо. А герцог Дюран шёл по засыпанной снегом дороге и боролся с желанием обернуться и посмотреть, ушла ли она или всё так и стоит там. Но укорив себя за это проявление слабости, он зашагал ещё быстрее, так и не обернувшись. Виконтесса Воле тяжело вздохнула. Да, всегда есть человек, перед которым хочется выглядеть идеальным, но для него этим человеком явно была не она.
***
Поднявшись по широкой лестнице, Эдмон вошел в мгновенно распахнувшиеся перед ним двери поместья и, на ходу сняв пальто, бросил его вместе с тростью, цилиндром и перчатками в руки дворецкого, который встречал его в холле. Зачем-то окинув взглядом полутемное помещение, словно видел его в первый или последний раз, Эдмон не останавливаясь направился в свой кабинет.
— Господин Дюран, будут какие-нибудь указания? — нерешительно спросил дворецкий, видя, что хозяин вернулся явно в более худшем расположении духа, чем уходил.
— Да, — Эдмон остановился в дверях парадной гостиной и, оглядев её тем же взглядом, что и холл мгновение назад, обернулся: — Пусть мне в кабинет подадут кофе, как можно более крепкий. Это первое. Второе: если в ближайшие дни меня будет спрашивать человек по фамилии Лоран, то меня нет дома и неизвестно, когда я вернусь.
Проговорив последние слова, герцог Дюран решительно пересёк парадную гостиную и несколько комнат, следовавших за ней, пока не добрался до своего кабинета. Плотно закрыв за собой дверь, он сделал ещё несколько шагов и замер в каком-то странном оцепенении.
Он не думал, что когда-нибудь еще раз встретится с этим человеком, одно воспоминание о котором заставляло его вздрагивать. Прошло уже семь лет. Ему тогда было восемнадцать, а Лорану — двадцать пять, почти столько же, сколько сейчас было самому Эдмону. Он прекрасно знал, почему взгляд этого человека упал именно на него: после этой встречи Дюран не раз сожалел, что природа наделила его красотой. С тех пор его жизнь частенько превращалась в бегство, так как Андре Лоран находил его даже там, где это казалось невозможным.
Впрочем, его упорство и постоянство его любви Эдмона действительно поражали. Сколько бы раз он ни прогонял его, как бы грубо и отвратительно ни вёл себя, Лоран всё равно продолжал возвращаться в надежде, что в один прекрасный день его любовь будет принята. Из-за этого самоунижения герцог Дюран, не отличавшийся терпимостью к людям, имевшим подобные «отклонения», возненавидел его ещё больше, одновременно испытывая безотчётный страх перед настойчивостью, а испытывая страх ненавидел ещё сильнее. Таким образом Андре Лоран и подписал, если можно было так выразиться, смертный приговор своим чувствам, став лишь объектом ненависти.
