— Жюли, ты начинаешь превращаться в сплетницу, — с наигранным беспокойством ответила Ида, закрывая книгу. — Наверное, я не сочла нужным. А может быть, я умею отличать ложь от правды и считаю, что ложь не стоит внимания.
— Если у человека безупречное прошлое, то оно всегда всем известно. А если что-то неизвестно — значит, есть, что скрывать, — многозначительно подняла брови Жюли, повторяя слова Катрин. — А тут внезапно открывается его знакомство с этим месье Лораном.
— Какое право имеют люди делать такие выводы? Если у меня есть знакомые-протестанты, то это не мешает мне быть католичкой! — воскликнула Ида, резко выпрямляясь. — Общество мыслит слишком прямолинейно, ты не находишь, Жюли?
Ей стало легче от того, что она высказала мысль, которая вертелась в её голове с самого утра. Несколько секунд Жюли молча смотрела на сестру, а затем медленно проговорила, то, что она уже однажды говорила Моник:
— Ты слишком яростно его защищаешь.
Этого намёка на правду средняя виконтесса Воле уже не могла выдержать.
— Я не защищаю его. Я лишь говорю о том, что вы стремитесь сделать правду из домысла, — резко, почти огрызаясь, проговорила она.
— Я не стремлюсь к этому, — как можно спокойнее ответила Жюли, поняв, что лишь разозлила сестру и теперь разумнее отступить. — Но с каких это пор ты решила отстаивать правду?
— С тех, когда решила повнимательнее прислушаться к тому, что говорят за спиной про меня, про тебя или про Клода, — Ида уже давно стояла перед сестрой, сжав кулаки и сведя к переносице острые брови.
— Ты думаешь, правда куда более хороша? — тихо возразила Жюли, поднимая взгляд на замеревшую перед ней сестру.
— Правда не должна быть плоха или хороша, — уже спокойнее ответила Ида, направляясь к дверям.
— Если про тебя будут говорить правду, то тебе и это не будет нравиться, — бросила Жюли в спину сестре, которая тут же остановилась и, слегка обернувшись через плечо, проговорила:
— Разве это должно нравиться? Это просто будет справедливо. Доброй ночи, сестра.
На последнюю несколько фальшиво прозвучавшую фразу маркиза Лондор не ответила, продолжая глядеть на закрывшиеся двери и прислушиваясь к шагам Иды по лестнице. Она никогда её не понимала и, видимо, никогда не сможет.
========== Глава 16 ==========
Семнадцатое января выдалось мрачным и пасмурным. Серые тучи нависали над землей так низко, что, казалось, касались своими рваными краями верхушек деревьев, росших на холме. Эдмон сидел на старом вывороченном с корнем дереве, и как обычно смотрел вниз, на безлюдный город. В последнее время он редко выходил из дома, а если и выходил, то непременно взбирался на этот холм. Никому, кроме разве что Клода и его птиц, не пришло бы в голову искать его здесь. В общем, это было самое живописное и безмятежное место во всей округе, где никто не мог случайно отвлечь его от мыслей. А поводов для размышлений герцог Дюран имел предостаточно.
Конечно же, в основном его мыслями владела виконтесса де Воле-Берг. Имея склонность по несколько раз анализировать то или иное событие, Эдмон раз за разом вспоминал их встречу в пятницу. Ида была куда менее поверхностна, чем многие другие особы её пола и возраста, но старательно пряталась за маску светской кокетки. Из рассказов Клода, который был всегда со своим другом честен, как на исповеди, он знал, что единственное, чем действительно дорожит Ида, и ради сохранения чего готова на всё, — это «Вилла Роз». Поэтому мотивы и планы средней виконтессы были Эдмону вполне ясны. Проблема сохранения принадлежавшего ей клочка земли решалась тем же способом, что и большинство других женских проблем — замужеством. Но, как замечал Эдмон, имея в числе поклонников довольно богатых молодых людей, Ида не собиралась замуж ни за одного из них. И в этом месте обостренная мнительность герцога подсказывала ему, что виконтесса Воле-Берг намерена “продать” себя по самой высокой цене, которую здесь мог заплатить только он сам.
Он встречал девушек, которые были похожи на дорогих фарфоровых кукол. Единственное, что они могли делать, — это украшать жизнь до тех пор, пока красота не покидала их. Эпоха требовала, чтобы они были прелестны, хрупки и беспомощны. Возможно, притягательность Иды исходила из того, что она была этаким волком в овечьей шкуре. В каком-то смысле она была его отражением, женским эквивалентом его натуры. И столкнувшись с ней, Эдмон осознал собственное уродство и собственное бессилие. Ожидая, пусть не лёгкой, но всё же победы, он надеялся на то, что рано или поздно Ида де Воле-Берг принесёт ему ключ от своего сердца. Вышло так, что он готов был нести ей свой. И, Эдмон уже не раз говорил себе это, отнес бы, если бы она хотела его, а не его состояние. Впрочем, трудно сказать, от чего испытывала бы большее удовлетворение эта женщина: от того, что богата, как царица Савская, или от того, что ей принадлежит мужчина, о котором мечтала половина Франции.
