— Когда-нибудь все должны были узнать правду о том, что вы принадлежите к числу… — крикнула ему вслед разозлившаяся Жозефина, но осеклась, когда Эдмон остановился и, медленно повернувшись, посмотрел на неё. Этот взгляд не выражал ничего, кроме совершеннейшего равнодушия, но от него всё равно становилось не по себе.
— Вы не подумали о том, что я могу рассказать об этом разговоре всем? — уже не так уверенно продолжила девушка. — Вы же ведь, к слову, не отрицали мои обвинения и даже не попытались возразить мне.
— Господь всемогущий, какая ужасная месть, — скептически произнес Эдмон. — Это самое худшее, что вы могли придумать, Жозефина. Я готов поставить десять тысяч франков, что вы не расскажете об этом разговоре даже на исповеди.
— Вы бросаете мне вызов, герцог? — попыталась усмехнуться Жозефина.
Несколько мгновений Эдмон молча смотрел на неё, затем с печальным вздохом, полным сострадания, негромко ответил:
— Какое же вы ещё дитя, Жозефина.
Юная маркиза вспыхнула до корней волос и оскорблённо вскрикнула, наблюдая за тем, как её собеседник удаляется прочь, постепенно ускоряя шаг.
***
Ида молча сидела в глубоком кресле перед письменным столом и, подперев голову рукой, задумчиво смотрела в пространство. По подсчётам, а она пересчитала всё уже не один раз, денег хватало чтобы заплатить налог только за февраль. Помимо этого нужно было снова усмирять кредиторов, которым она не заплатила ни сантима после смерти отца и теперь даже боялась лишний раз взглянуть на приходившие от них счета. А потом, через месяц, нужно будет повторить всё это снова.
О том, что ей придётся делать теперь, когда почти все драгоценности матери заложены без надежды когда-нибудь выкупить их, Ида даже не хотела думать. «Вилла Роз» была дорога ей во всех смыслах этого слова, но эти попытки сохранить её больше напоминали ей попытки продлить жизнь умирающему. Украшения покойной виконтессы стоили немало, но расставаться с тем немногим осязаемым, что осталось после неё, было невыносимо. Просить денег у дядей или деда она больше не хотела: не позволяла присущая всем Воле гордость. Не позволяла эта гордость и нежелание унижаться перед Жюли, в который раз рассказывая о своём бедственном положении, смиренно глядя в пол.
Отбив пальцами дробь по столу, Ида взглянула на каминные часы. Она прекрасно помнила, как человек в тёмном сюртуке, нацепив на длинный острый нос очки в золочёной оправе, бесстрастно диктовал своему помощнику характеристику каждой вещи в их доме. Он в тот день и на неё взглянул так, словно пожелал занести в реестр. Виконт Воле тогда был, как впрочем и всегда, подавлен и слегка пьян, на этот раз из-за того, что терял дом в Париже, а она, терпеливо скрестив на груди руки, как хозяйка, наблюдала за описью, словно тень следуя за господином в очках из комнаты в комнату. Пережить такое ещё раз, с «Виллой Роз», она бы не смогла. Глядеть, как дорогое её сердцу место превращают в сухие слова и цифры, было выше сил этой девушки. Продать весь дом, собственноручно, по частям, было ещё более тяжело. Ида даже знала, с чего она начнёт это медленное саморазрушение: с продажи верховых лошадей, как бы ни умоляла Моник оставить её любимиц. Лошади были ещё молодыми, здоровыми и, что самое главное, породистыми и вызывали зависть у многих в округе.
Внезапно в памяти виконтессы всплыл весьма неприятный и наглый молодой человек, который приезжал к ней осенью и предлагал, не особо стесняясь в выражениях, купить «Виллу Роз» по достаточно высокой цене. После того, как Ида, тоже не посчитав нужным выбирать слова, резко и грубо отказала ему, он развернулся и ушёл, сказав, правда, что ещё вернется. После этого визита средняя виконтесса ещё несколько дней размышляла о том, не является ли продажа поместья и переезд в Марсель единственным разумным выходом? Но что ей делать там, среди лаванды, если она оставит здесь душу, вместе с «Виллой Роз», и сердце, вместе с герцогом Дюраном.
Тяжело вздохнув, Ида покачала головой, снова роняя её на руки. Если бы Клод и Жером не находились в таком же стеснённом положении, как и она сама, то она совершенно спокойно попросила бы у них в долг. Но братья Лезьё и сами жаловались на бедственное положение, которое периодически усугублялось из-за неимоверной тяги Жерома к путешествиям, доставшейся ему, видимо, от отца. А ведь (Иду не покидала эта мысль) прими она предложение Жоффрея Шенье, сейчас бы была одной из самых богатых женщин округи, и имела бы всё, чего только ни пожелала бы её душа. Кроме Эдмона де Дюрана, которого она бы потеряла навсегда. И, жертвуя, возможно, единственным шансом спасти себя от бедности, Ида продолжала лелеять в себе несбыточное желание стать однажды герцогиней де Дюран, потому что не могла она, и не хотела, быть женой кого-то другого.
Средняя виконтесса обмакнула перо в чернила и старательно вывела на листке бумаги, лежавшем перед ней, подпись Дюрана, которая стояла под приглашением на Рождественский бал. Подпись была красивая и изящная, как и он сам.
