— Вы как будто становитесь всё более принципиальным и чёрствым с каждым годом. Счастье, что ваше лицо остаётся всё таким же красивым, — продолжал Лоран.
— Только что вы заставили меня пожалеть о том, что я не похож на горбуна из романа Гюго, — всё так же тихо сказал Эдмон.
— Вы всегда любили утончённые и красивые вещи. Помнится, раньше вам нравились цветы, и вы почти что предпочитали им человеческое общество, — Лоран сделал вид, что поглощён воспоминаниями и поэтому не услышал брошенного Эдмоном замечания. — Представьте, как было бы великолепно, если бы цветы не умирали на зиму.
— Здесь есть одно поместье, где розы цветут под снегом.
— Зимой всё очень однообразное, не хватает чего-то яркого и красивого, — Лоран вновь не обратил внимания на то, что его прервали. — Как вы считаете?
— Мне это безразлично. Меня устраивает каждое время года с его естественным порядком вещей. Вряд ли вы можете предложить что-то лучшее, чем Бог, — равнодушно ответил Дюран и, поклонившись, добавил, — Прошу меня простить, но я очень тороплюсь. Всего хорошего.
— Но, быть может… — начал было Лоран.
— До свиданья, — с угрозой в голосе, забыв обо всех правилах хорошего тона, почти огрызнувшись, проговорил Эдмон и, повернувшись, быстро пошёл прочь. Всем телом он ощущал взгляд, направленный ему в спину. Кругом стоял этот приторный и сладкий запах духов, от которого сразу начинало тошнить и от которого невозможно было избавиться. Казалось, им пропитывалось всё, что находилось в непосредственной близости от этого человека.
***
Ида медленно брела по тропинке, которая пересекала огромный луг. Погода испортилась, и вновь наступили холодные серые дни, похожие один на другой, а у неё вновь началась зимняя меланхолия, но вовсе не от того, что жизнь стала однообразной, а погода - плохой. Виконтессе Воле-Берг было невыносимо одиноко. Раньше всех подруг ей заменяла мать, после её кончины — отец. А когда виконт де Воле и сам покинул этот свет, его дочь осталась в полном одиночестве. Не имея друзей, она вынуждена была держать всё в себе, раздираемая внутренними демонами, и подчас ей казалось, что она подобна плотине, которая в один момент не выдержит той массы воды, которая навалится на неё. Дневники Ида не имела привычки писать, предпочитая им записи денежных расчётов, и поэтому не могла доверить свои мысли даже бумаге.
А теперь, посреди этого безлюдного луга, ей и вовсе казалось, что кроме неё нет больше никого на свете и единственный человек, который сможет понять её до конца — это она сама. Был, разумеется, ещё Клод, пожалуй, единственный, кто молча выслушивал её с внимательным и серьёзным видом, а затем отвечал на её излияния ровно столько, сколько требовалось. Возможно, его приучила к этому жизнь с братом, который из состояния меланхолии почти не выбирался, предпочитая безотчётную и безосновательную грусть любому другому чувству. Поэтому то, именно к Клоду средняя виконтесса и держала свой путь.
Было утро, но по-зимнему тёмное и тусклое. Путь до поместья братьев Лезьё был неблизкий, но Ида привыкла много ходить, предпочитая долгую пешую прогулку любой другой. В детстве за ней тщательно следили, оберегая от любого вмешательства извне, и на природу Ида могла любоваться только из окон детской или держа за руку гувернантку. Иногда ей, конечно, удавалось ускользнуть из-под надзора, и тогда она убегала в какое-нибудь заранее просмотренное местечко и сидела там, пока её наконец не находили и не возвращали домой. Виконтесса Воле злилась и нервничала всякий раз, когда случалось что-то подобное, и, неизменно на своём родном немецком, на который переходила, когда эмоции брали верх над сдержанностью, отчитывала дочь. Виконт Воле обычно ограничивался тем, что просил дочь подумать о безопасности и в следующий раз не уходить так далеко в лес.
Поэтому, когда Ида получила почти полную свободу передвижения вследствие того, что отец был поглощен приобретением новых долгов, она первым делом принялась самостоятельно изучать округу. Иногда пешком, иногда верхом. Частенько компанию ей составлял Клод, который тогда только заглядывался на птиц в небе и говорил, что когда-нибудь заведёт себе дюжину охотничьих соколов. Собственно, в те годы они и приобрели эту способность понимать друг друга с полуслова, и именно тогда их дружба стала куда сильнее, чем связывавшее их родство.
Впереди, между деревьев, стал заметен просвет, и тропинка вывела на дорогу. Свернув направо и пройдя ещё сотню шагов, Ида очутилась у скромной неширокой аллеи, которая вела к такому же скромному, но всё же внушительному дому.
Миновав аллею, которая в хорошую погоду превращалась Клодом в ипподром, Ида легко поднялась по ступенькам и несколько раз громко ударила дверным молотком. В этом доме никогда и никому не открывали сразу, но сегодня ждать пришлось недолго. Встретил её лично хозяин, чем средняя виконтесса Воле была весьма удивлена.
— Дорогая кузина! — воскликнул он, пропуская её внутрь. — Вот так неожиданность! Я уж было начал думать, что ты совсем о нас забыла.
