Весь этот день Гуль был сильным. О чем-то небрежно заговаривал за обедом с Пилбергом, великодушно прощал Фергюсону все его колкости и даже в конце застолья решился немного поболтать с Милитой, хотя черные блестящие глаза смотрели, не моргая, со значением, – а сколько помнил себя Гуль, именно таких глаз он и боялся. В горле пересыхало после каждого слова, неловкие руки норовили сшибить со стола посуду, и все же он находил в себе силы вовремя кивать, произносить более или менее длинные фразы, сопровождая их улыбками и неуклюжими жестами.
Рядом с беседующими сидела подружка Трапа, Барбара. Она тоже о чем-то без конца тараторила, но Гуль никак не мог понять, о чем же она все-таки рассказывала. Всякий раз, когда ему приходилось бросать в ее сторону вежливые взгляды, что-то немедленно происходило со зрением. Впору опять было заподозрить местные оптические фокусы. Он видел вместо девушки белесое размазанное пятно с ехидными лепестками губ и зелеными светлячками глаз. Капризным ребенком взор тянулся к Милите, и тотчас видимое приобретало ясные очертания – ясные настолько, что у него перехватывало дыхание. К счастью, их вовремя разлучили. Иначе неизвестно, чем бы это все завершилось. Пилберг объявил очередную Охоту, и поселенцы с энтузиазмом включились сначала в ее обсуждение, а затем и подготовку.
В сущности вся подготовка заключалась только в тщательном осмотре оружия. Забирали практически весь боезапас колонии. Женщин оставляли в лагере с тремя винтовками. Долгих сборов здесь не знали. Все происходило стремительно, и вконец одурманенный Гуль пришел в себя только тогда, когда под предводительством Пилберга отряд из девятерых мужчин оставил территорию поселка, вторгшись в край гор и туманных сюрпризов.
Шли быстро, стараясь не шуметь, вытянувшись в неровную цепочку. Монти держал слово. Он обещал вывести людей точно на группировку Чена, и по мере продвижения охотники все больше убеждались в том, что местность он знает превосходно. Они почти не петляли.
Справа и слева тянулся все тот же однообразный ландшафт, и все же было ясно, что забрались они достаточно высоко. Постепенно отходя от внутреннего размягченного состояния, Гуль чаще начинал оглядываться. Они ни разу еще не спускались. Весь путь оказался сплошным подъемом. С запозданием он осознал причину возникшего беспокойства.
Сверхгравитация!..
Вот оно что! Профессор говорил как-то о физических размерах каракатицы – километра два в диаметре и пять-шесть в длину. Это совсем немного. Даже по земным меркам. Значит, подобно мухам, они двигались уже по вертикали!..
Гуль подумал о каменном далеком небе. Еще немного и, может быть, фрагментом этого самого неба станет их маленький шанхайчик. Он поневоле задрал голову. Кто там из них глядит сейчас вверх? Барбара или Катарина? А может, пышнотелая ленивая Жанна, одновременно питающая симпатии и к Ригги, и к маленькому Ферги? Интересно, что нашла она в последнем? Или в язвительности тоже кроется своя красота? Если привлекательна грубая и мохнатая сила, то почему бы не стать привлекательным ехидству?…
Гуль намеренно обошел имя Милиты стороной. Все, что было связано с девушкой, он оконтурил незримой чертой, превратив в подобие заповедника… Сзади его нагнал капитан.
– Ну и как? Что ты обо всем этом думаешь? – поинтересовался он.
Гуль искоса взглянул на него.
– Ты о чем?
– Разумеется, об Охоте, – Володя сосредоточенно смотрел под ноги. – Не нравится мне все это. Нас тут, может быть, всего тридцать или сорок человек, а мы выслеживаем друг друга, точно дикие звери.
– А мы и есть дикие звери. Читай Чарльза Дарвина.
– Ты говоришь и за себя?
– При чем тут я? Охота – не моя затея. Пилберг предложил, все поддержали.
– И ты считаешь это нормальным?
– Надо же им чем-то заниматься.
– Значит, всему виной – скука? – капитан нахмурился. – Хотя я понимаю… Профессор о том же говорил. Мы ведь всего-навсего частица человечества – и частица, наверное, не самая лучшая. Не ученые и не художники.
– Вот именно – не ученые и не художники. Поэтому чего ты хочешь?
– Да так… Тошно просто. Получается, что все наше мировоззрение строится на войне.
