– На месте, мистер Йенсен. И не сомневайтесь, они скоро найдут его, – Беркович приблизился к столу и, склонившись над картой, постучал пухлым пальцем по серым квадратикам городских кварталов. – Мои люди потеряли его где-то здесь. Согласитесь, без приборов поиск значительно осложняется. Ваших тонометров и раньше-то на всех не хватало, а теперь, когда каракатица остановилась в каких-нибудь двух-трех милях отсюда, они стали просто бесполезными. Индикаторы горят, в какую бы сторону тонометр не направляли.
– Да… Каракатица действительно остановилась, – озадаченно пробормотал Йенсен. – Но почему, черт возьми? Что заставило ее встать перед самым городом?…
– Может быть, урановые ловушки?
– Этот пустяк?… Сомневаюсь. Она толчется на одном месте уже более двух часов, а первых контейнеров, если помните, ей едва хватило на десять-пятнадцать минут.
– Как бы то ни было, песенка нашего мучителя спета, – Беркович не без злорадства скосил глаза на Йенсена. – Над районом патрулирует около десятка боевых вертолетов. Улицы пусты, и любого, выбравшегося погулять на открытое пространство, немедленно засекут.
– И все же… Почему она остановилась? – Йенсен хмуро сверлил карту взглядом. – На это должен быть какой-то ответ!
– Уж не думаете ли вы, что это русский ее остановил?
– А почему бы и нет? – тихо спросил Йенсен. Медленно подняв голову, он отчетливо произнес: – Послушайте, Беркович, надо срочно уведомить всех ваших людей, чтобы в русского не стреляли.
– Это что, шутка? Если шутка, то весьма неудачная.
– Это не шутка, Беркович.
– Тогда черта-с два, я отдам такой приказ! Они найдут этого супермена и превратят в решето!
– В таком случае вы отстраняетесь от командной должности,
– процедил Йенсен. – Полномочий у меня достаточно, не сомневайтесь. Потрудитесь уведомить своих заместителей о случившемся и…
– Секундочку! – Беркович умиротворяюще вскинул ладони. – В чем дело, Джек? Чего ты вдруг разбушевался? Ты хочешь, чтобы русского попытались взять живым? Хорошо, попробуем… Мне не очень понятна твоя политика, но если ты настаиваешь…
– Да, настаиваю.
Изобразив что-то отдаленно напоминающее кивок, Беркович грузно поднялся и тяжелым носорожьим шагом отошел к окну. Тень брезгливости промелькнула на его рыхлом лице. Ему было на что подосадовать. Каково ощущение взрослого, угодившего в подчинение к мальчугану? Такого у него давно уже не было. Ни координатор, ни сам президент не позволяли в разговоре с ним такого пренебрежительного тона. Затянувшаяся роль второго – вот с чем приходилось ему мириться…
С той же брезгливой гримасой Беркович оглядел помещение. Штаб-квартира ЦРУ, временно отданная в ведение НЦ, успела превратиться в нечто неописуемое. Разбросанные по полу бумаги, банки и бутылки из-под пива, настежь распахнутые окна, столы, загроможденные радиостанциями и тонометрами… Утомленная агентура отдыхала прямо здесь же, при начальстве, заняв все свободные диваны и кресла, похрапывая прямо на полу. Деятели из НЦ, видите ли, не хотели терять ни единой минуты на сборы подчиненных! Конечно, куда как проще – свистнул в два пальца и готово…
Беркович опустил глаза вниз. У самого окна, уронив голову на грудь и привалившись спиной к стене, спал Фил Николсон. Глядя на него, представитель ЦРУ дал мысленное определение тому, что видел:
Балаган!.. Форменный балаган!..
Гуль не почувствовал, как вышла из него пуля. Сон заменил анестезию. Он спал и одновременно находился в крохотном и странном кинозале. Экран был не плоским – он охватывал все видимое пространство, и все же Гуль твердо знал, что это не жизнь и не реальность, а всего-навсего экран. И с этого экрана
– отовсюду, куда он только не оборачивался, на него глядели иконоподобные лики.
На этот раз ОНИ наделили Гуля способностью разговаривать со всеми одновременно. Хор голосов с удивительной складностью помещался в голове – может быть, оттого, что язык, на котором они беседовали, состоял не из фраз и не рисовал образов. Он был подобен мелодии, текущей в обход слуха, в обход мозга – может быть, прямиком в душу. Он понимал их, а они понимали его. Тем не менее даже в эти секунды Гуль был уверен, что, проснувшись, не сумеет воспроизвести ни мгновения из своего нынешнего состояния. Подобных мыслей и подобного языка в человеческом мире не существовало. Как и прежде Мудрецы не учили и не пытались доказывать. Всякое доказательство – всего-навсего довод разума и уже потому зиждется на ошибке. Им было важно, чтобы Гуль все решил
