Марк заставил здоровую руку, судорожно цеплявшуюся за ремни, разжаться и, держась только ногами, нащупал на поясе нож.
"Только бы не выронить", — стучала в голове мысль, пока руки перерезали лямку. Процесс длился лишь секунду, но ему показалось, что прошла целая вечность, и он сейчас грохнется о землю, сидя на мужике, с недорезанной лямкой в одной руке и ножом в другой. И таким вот натюрмортом найдут их местные бюргеры, и чего они о нем подумают?
Марка передернуло от такой перспективы, и тут лямка, наконец, поддалась, рванулась на свободу, и он едва не выпустил ее из раненой руки. Делать этого было никак нельзя, иначе поврежденный купол окончательно захлестнет рабочий и все старания станут напрасными.
Он выпустил нож, который устремился вниз непривычно плавно, и, перехватив лямку здоровой рукой, рванул за нее что есть сил, стараясь отвести руку как можно дальше в сторону.
Это помогло. Купола частично расцепились, вращение на мгновение прекратилось, но через секунду все стало раскручиваться в обратную сторону.
Марк подождал, когда стропы расплетутся, и, поймав момент, дернул еще раз.
Купола расцепились окончательно и разошлись. Лямка выскользнула из рук, и лишившийся обременительной тяжести парашют комком белого шелка унесся куда-то по воле воздушных потоков.
Оставшийся купол, словно вдохнув в себя воздуха, расправился полностью и скорость падения сразу же резко снизилась. Вцепившись в лямки, Марк с усилием развел стропы в стороны, окончательно остановив вращение, и наконец, посмотрел вниз.
Все, на что у него хватило времени, это, забыв про ранение в руке, подтянуться на стропах и, уперевшись ногами в плечи бесчувственного Фольке прыгнуть куда-то вверх и в сторону.
Компенсировал ли этот отчаянный кульбит сколь-нибудь скорость спуска, Марк осознать не успел. Прыгнувшая на встречу, земля врезала так, что свет вокруг померк, как будто щелкнули выключателем.
"Как это задолбало…" — не успел додумать он и отрубился окончательно.
Марк очнулся от того, что его, контуженное ударом о землю тело, рывком поставили на ноги.
"Кажется ничего не сломано", — отметил он, хотя мышцы стонали как проклятые, а раненое плечо нестерпимо болело.
— Папа, застрели его прямо сейчас! — раздался истерический голос молодого Фольке.
Марк осторожно повернул голову на звук и из-за плеча держащего его дюжего фельдфебеля и, сфокусировав непослушный взгляд, разглядел лейтенанта Фольке.
Тот лежал на развернутом на земле брезенте со спущенными штанами, и какой-то незнакомый лейтенант медицинской службы осторожно колдовал над его причинным местом.
Недалеко прямо на поле стояли пара легкомоторных "Шторьхов" и один транспортный трехмоторный "Юнкерс" заходил на посадку. Похоже, папаша Фольке задействовал добрую половину авиации ради спасения своего отпрыска.
Он повернул голову в другую сторону и в метре от себя увидел багровую от ярости физиономию генерала. В руке тот судорожно сжимал карманный "браунинг".
Марк попробовал прокачать обстановку на случай, если генерал начнет стрелять, и понял, что в своем нынешнем состоянии увернуться от пули он вряд ли сможет.
Но тот решил, что при свидетелях устраивать самосуд не стоит.
— Взять его, — приказал он выскочившим из приземлившегося "Юнкерса" автоматчикам.
Марка вновь повалили на землю и, не церемонясь, скрутили за спиной руки.
Подошедший генерал пнул его лакированным сапогом прямо в раненное плечо.
— Ты мне за все ответишь, мерзкая скотина! — прошипел он, брызжа слюной. И пнул еще раз.
Марк едва не застонал, но сдержался.
"Зато у меня яйца на месте", — злорадно подумал он, но высказывать вслух свои мысли не стал. У папаши вполне могли не выдержать нервы.
Лучше пока не дергаться. Требовалось время на осмысление ситуации и принятие какого-либо плана.
Его почти неделю промурыжили в карцере городской комендатуры. На пятый день к нему пришел Ульрих.
Проведший его охранник тактично отошел к своему посту в конце коридора и раскрыл изрядно потрепанный журнал.
Они пожали друг другу руку сквозь прутья решетки.
— Как там наши? — первое, что спросил Марк, имея ввиду пилотов своей эскадрильи. И задумался, имеет ли он право теперь, находясь, так сказать, в душевном здравии и доброй памяти, называть их своими. И решил, что право у него такое есть.
— Все в порядке, все живы, — ответил Ульрих. — Всей эскадрильей обивают порог штаба в твою поддержку. Генерал Фольке настаивает на трибунале и твоем расстреле, но командир части встал за тебя горой и пытается представить все случившееся как несчастный случай. Меня уже дважды допрашивали. Все пытались выяснить, не организовал ли ты заговор против генерала Фольке. Ну, я их вежливо послал.
— Ты там сильно не геройствуй, — с благодарностью в голосе произнес Марк, — а то тоже загремишь в каталажку.
— Тогда им придется всю эскадрилью пересадить. А "крепости" кто сбивать будет? Фольке с загипсованным членом?
Он воровато оглянулся на сидящего в конце тюремного коридора дежурного охранника, вытащил из-за пазухи довольно объемистый сверток и протиснул его сквозь прутья.
