Он поднял кривую трубку с торчащим из нее электрическим шнуром и с полминуты, то нажимал, то отпускал рычаг на котором, сия трубка, до этого, спокойно лежала. При этом он внимательно прислушивался, поднеся один конец трубки к уху, и даже пару раз дунул в нее.
Я с интересом наблюдал за всеми этими священнодействиями, больше напоминающие знахарский заговор, чем сеанс связи.
Наконец в трубке что-то проскрипело.
— Станция? Сеньорита, это следователь Кацаньо, городское управление. Мне срочно нужен номер тысяча сто три. Да, одиннадцать ноль три. Грациас, сеньорита.
Еще пару минут молчания.
— Привет, Витторио. Это, Пауло…
Далее следователь несколько минут просто внимательно слушал, даже не пытаясь говорить. Из трубки широкой рекой лился труднопереводимый итальянский фольклор. Наконец он оторвал трубку от уха и молча, положил ее на рычаг.
— У моего кузена очень горячий темперамент, даже для итальянца, — как бы извиняясь, за родственника, произнес сеньор Кацаньо. — Но, не смотря на это, он умудрился дать всю нужную вам информацию.
Оказывается, он лег всего полчаса назад, так как недавно вернулся из леса, куда возил немецких жандармов, якобы в поисках партизан.
Он сидел в машине, когда они вытащили из леса всего одну девчонку, которая брыкалась и материлась, как сотня пьяных грузчиков. Причем материлась она до самой комендатуры, даже в кабине слышно было.
Был еще сверток какого-то барахла, но он не вглядывался. Больше всего его возмутило, что всего из-за какой-то бездомной сквернословки его до ночи заставили сидеть за рулем, в его законный выходной. А тут еще я бужу его среди ночи, а ему завтра на работу. Обиделся и бросил трубку.
Он снова развел руками.
— Спасибо, сеньор Кацаньо, — серьезно произнес Люка. — Семья Кало теперь ваши должники. Позвольте мне воспользоваться вашим телефоном.
Он связался с кем-то и, не называя имен, быстро передал несколько отрывистых фраз на таком жаргоне, что я лично понял только слово "быстро". Остальное даже моему транслейтеру было в новинку.
— Сеньор следователь, — включился я в разговор, — нам нужен хороший повод для того, чтобы прямо сейчас попасть в комендатуру.
— В комендатуре даже ночью только караула тридцать автоматчиков, да казармы жандармерии в трех минутах бега. А это — еще двести солдат, — просветил меня следователь. — Во внутренний двор и служебные помещения они никого не пускают, кроме своих. Немцы очень боятся диверсий и даже ворота в комендатуру сделали двойными, по типу шлюза. Даже если они пропустят вас за первые железные створки, то через несколько метров вы упретесь, во вторые железные ворота. И вы окажетесь в ловушке. Под прицелом пулемета на вышке.
— Схемку или план набросать сможете, сеньор Кацаньо? — спросил я, и следователь потянулся за чистым листком бумаги и карандашом.
К металлическим воротам комендатуры немецкого гарнизона, поливая перед собой пространство светом фары, подлетел мотоцикл с коляской и лихо остановился, огласив ночную улицу противным звуком клаксона. Сверху, с пулеметной вышки тут же ударил луч прожектора.
Прикрывшись рукой от слепящего света, я вылез из коляски и, по-немецки, как можно более властно крикнул стоящему у ворот часовому.
— Зови дежурного офицера.
Солдат, поправил весящий на груди автомат, снял трубку закрепленного на столбе телефона и доложил по всей форме. Пулеметчик, же продолжал освещать меня сверху. Я недовольно махнул ему рукой, дескать, убери. Но он и ухом не повел. А я из-за ослепляющего света его просто его не видел, что было, не есть хорошо. Если я цель не вижу, то чувствую себя не уютно.
В воротах отворилась небольшая железная дверь, и мне навстречу вышел коренастый военный без автомата, но с кобурой на поясе.
— В чем дело? — довольно бесцеремонно произнес он, не разглядев на моем обмундировании никаких знаков различия.
— Партизаны! — я сделал круглые от страха глаза, — Они вырезали блок-пост на северной дороге. Идут к городу. Штыков пятьдесят или семьдесят.
Но немец оказался калач тертый. Вместо того, что бы броситься и объявить тревогу он вперился в меня подозрительным взглядом.
— А вы то, кто такие?
На столь душевные диалоги мой гениальный план рассчитан не был.
Я вытянулся в струнку и, щелкнув каблуками, вынул из нагрудного кармана маскировочного комплекта сложенный вчетверо листок бумаги и протянул его офицеру.
— Вот…
Что бы взять листок, офицеру пришлось сделать ко мне шаг. В тот же миг я шагнул к нему на встречу. И едва он коснулся бумаги, нанес ему удар в челюсть. Пока офицер падал, я успел выпустить четыре бесшумные пули веером в темноту за прожектором.
По крайней мере, один раз попал. Раздался вскрик, и прожектор задрался куда-то в сторону.
Солдат у ворот пару секунд смотрел на это безобразие, а потом, словно очнувшись, бросился к воротам, откинул защитную дощечку и ударил по красной кнопке.
Я позволил ему сделать это движение, и, как только взревела сирена, прострелил ему руку. К реву сирены присоединились вопли раненого.
— Партизаны! Партизаны! — заорал я и махнул рукой своим мафиози.
