– Может быть, но я об этом бы знала. Миша не держал от меня никаких секретов. Никаких! Поймите, между нами не было тайн!
– Он был летчиком-истребителем на Дальнем Востоке.
– Я вас поняла. Да, он иногда рассказывал о полетах, он был уверен, что наши самолеты во много раз превосходят американцев. Он называл какие-то МАХи, я плохо в этом разбираюсь.
– У вас были в санатории еще друзья, с которыми бы вы встречались, и они были вам обоим приятны?
– Да, да! Был один человек – Дмитрий Степанович Паршин, то ли художник, то ли музыкант, глубоко эрудированный человек, знал массу историй из жизни знаменитых актеров, писателей, музыкантов из прошлого и современных. Он был одинок, и ему доставляло удовольствие общаться с нами. Каждый раз, когда он с нами встречался, он говорил: «Не прогоняйте меня сегодня!» Мы встречали эту фразу шутками, и он постоянно проводил время с нами. Ездили в рестораны, где, кстати, всегда платил Паршин. Он не принимал никаких, даже решительных попыток Миши заплатить за ужин. Он говорил так: «Если вы заплатите, то я выброшу в море такую же сумму. Я очень богатый человек, должен же я куда-нибудь потратить деньги». У Миши тоже было много денег, он даже похвалился Паршину, что летчик-истребитель получает как академик.
– Миша любил выпить? Как он вел себя в таких случаях, если был нетрезв?
– Да, думаю, что выпивал он охотно, и Дмитрий Степанович этим пользовался, словно ему доставляло удовольствие видеть Мишу пьяным. А он становился болтлив и хвастлив. Иногда утром он спрашивал меня, наболтал ли он чего о самолетах. Я не могла об этом судить, потому что плохо разбираюсь во всех этих локаторах, микросхемах, да и Дмитрий Степанович был далек от всего этого и чувствовал себя как рыба в воде, когда речь заходила о музыке, литературе, художниках. Он Мише иногда говорил, что для него это темный лес, и он даже с трудом верит во всю эту боевую мощь. Миша, конечно, «заводился», и начиналась прямо-таки лекция. Вы знаете, что я делала в таких случаях? Я вставала и говорила, что поехала спать. Где-то с год назад я написала письмо в Волгоград Дмитрию Степановичу, но ответа не получила.
– Дорогая Дзидра, Дмитрий Степанович не смог ответить на ваше письмо, его убили.
Дзидра невольно подняла к подбородку сложенные ладони и закрыла глаза. Ребров был уверен, что женщина в эту минуту молилась. Он подождал, пока она открыла глаза, и спросил:
– В тот последний вечер, когда он вас оставил в недоумении, что он сказал?
– Он, кажется, повторил слово «бесчестие» и сказал, что он негодяй, и есть только один выход. Тогда, вечером, я долго ждала его, уже зажгли фонари, люди гуляли по аллеям, многие ушли к морю. Из подъезда вышел Дмитрий Степанович. Я окликнула его, но он не услышал. Минут через десять буквально выбежал Миша. Прическа в беспорядке, словно он лежал, майка сидела на нем неровно. Он подошел ко мне и сказал: «Дзидра!» – голос его был надорван, в нем чувствовались слезы. «Дзидра! Что же делать? Как жить дальше? Это же бесчестие! Негодяй! Какой я летчик? Есть только один выход!» Он взял мою руку, поцеловал, повернулся и побежал обратно в подъезд. Я ничего не понимала, я не успела его ни о чем спросить. Он словно парализовал мою волю. А утром приехала «Скорая помощь» и увезла его. Дмитрий Степанович пришел ко мне в номер, на глазах были слезы, этот старый человек плакал, будто потерял родного или близкого ему. Я была в шоке. Как доехала до дому, не помню.
– Что говорил Паршин? Виделся ли он с Мишей?
– Он плакал и только повторял: «Зачем же так? Мальчик! Зачем? Ну зачем ты это сделал? Разве это выход?» Он уехал на следующий день, пока я была в столовой. Видно, эта смерть его тоже потрясла, ему было тяжело со мной встречаться.
«Что же он сделал с ним, что тот перерезал себе вены? Очевидно Миша раскрыл какую-то военную тайну. Что-то о самолетах, полетах, коридорах. Что-то такое!.. И он стал его вербовать. Значит у него были записи пьяных разговоров и хвастовства этого старшего лейтенанта. Потому он и увидел единственный для себя выход в смерти. Жаль!»
Она набросила на плечи белую шубку, надела белую меховую шапку и пошла проводить Реброва. Снег был свежий, ослепительно белый и поскрипывал под ногами. Они дошли до автобусной остановки, и Дзидра протянула ему руку.
– Знаете, все воскресилось в памяти, аж стало страшно. Я могла бы быть просто счастливой, но судьба распорядилась по-своему. В день его смерти я бываю в церкви, говорят, самоубийц нельзя поминать, отпевать, а я это делаю. Может, это и грех, но я иду и грешу. Потому что для меня он не самоубийца.
Барков приехал утром и на стоянке такси увидел Лазарева. Тот подрулил к очереди и, высунувшись из кабины, сказал:
– В шестой парк, на набережную.
Очередь никак не отреагировала, для приезжих шестой парк ничего не означал. Зато Барков сразу же подошел к такси и сел в кабину рядом с водителем.
– Долго будешь молчать? – спросил полковник, едва тронув машину. – Доведете вы меня, закручу я вам гайки!
