– Она всех моих друзей по физхиму и Академии знала. А этот ей показался выдающимся, с огромными надеждами и перспективой. Богема! Все целуют руки, все знают красивые слова и, главное, все считают себя гениями. Этот в сравнении с другими действительно многое умел – своя манера, свой стиль, сразу глаз не отведешь от полотна. Он ее буквально подавил, я никогда не видела Ларису в таком восторге. Вот тогда она вас, Жора, и забыла совсем. Вадим, Вадим – утром, в обед, вечером. Все пошло к свадьбе, и я решила: пусть возьмут мою квартиру, а мне и тут хватит места.
Она замолчала и погрузилась в свои мысли. Барков глядел на ее бледное лицо и пытался представить себе Ларису с ее восторгом и любовью к незнакомому для него Вадиму, художнику, который обладал магической силой воздействия на чувства девушки. Что же в нем было такого особенного и выдающегося, что смог он так быстро вытеснить его из ее памяти, растворить ее к нему любовь? А может быть, ее и не было, этой любви, может быть, принимал он за любовь слова о любви? Настоящая любовь родилась к этому художнику?
– Что же дальше? – тихо спросил он. – Она любила его?
– Не получилось у них ничего. Пожили они, пожили, а потом приходит ко мне Лариса, и я увидела, что это конец. И знаете, Жора, что она мне сказала? «Он не перспективный, он не пробивной. Будет вечным неудачником, непризнанным и обиженным на весь свет. Будет винить всех и вся, что закрыли ему дорогу в искусство, загубили в нем гения. И будет нищенствовать, подрабатывать на вывесках и плакатах, может быть, запьет. Эта перспектива не для меня». Ее суждения о Вадиме меня удивили, я попросила конкретных объяснений. Она мне их представила: «Союз предложил ему командировку на Череповецкий металлургический комбинат, пять портретов лучших металлургов. Работать на натуре, прямо в цехе. Он ответил, что он не ремесленник и не сапожник из мастерской по пошиву обуви, где любой может заказать какие хочет башмаки. Он художник и не будет писать доярок и свинарок или сталеваров по заказу. Он, видите ли, свободный художник и будет творить то, что его душа пожелает, и не фотограф, чтобы представлять действительность такой, как ее видят миллионы людей. Этим и отличается от этих миллионов. Для него действительность – это его воображение». Лариса зло иронизировала по этому поводу, но это было разочарование в нем не как в художнике, а как в человеке, который никогда не сможет приобрести себе имя. «Кому нужны рога и копыта, надетые на рога? Так Вадим представляет себе реальную корову? Кто купит такую картину? Он, видите ли, пишет свою картину для умных, мыслящих, имеющих воображение людей, а не для лишенных эмоций кретинов и тупиц, которым подавай каменщика с кирпичом в руке. Рога и копыта – это то, что остается от коровы на века, а плоть сжирают черви. Рога и копыта – они станут предметом искусства, в том и есть философский смысл его картины».
– А что касается профессора, то он не рисовал рога и копыта. Он весь соткан из реальностей и действительности: от костюмов до зарплаты и гонораров за научные статьи. И неплохо подрабатывает на иконах, делая химический анализ красок и материалов, которыми пользовались раньше богомазы. Я ему тоже помогаю, у меня же за плечами пять лет физтеха. А иконы – это мой гонорар. Достаточно ли бальзама я положила на ваши раны, чтобы излечить от безнадежной и совсем ненужной вам любви к моей легкомысленной и меркантильной сестре?
Георгий молчал. То, что услышал за эти полчаса, внесло смятение в его душу, он даже забыл на несколько секунд, почему здесь и кто эта женщина, чей тихий, ласково-ироничный голос журчал, словно ручей в лесной чаще. Вдруг Барков почувствовал, что ему невыносимо находиться здесь. Он испытывал тесноту этой небольшой комнаты, задыхался в ее стенах. Георгий резко поднялся с кресла, схватил с пола дубленку и выбежал за дверь. Прыгая через три ступеньки, миновал несколько пролетов лестницы и оказался на улице. Легкие снежинки кружились в свете фонарей, словно мошки и бабочки в летнюю пору, загипнотизированные ярким светом. Он натянул на плечи дубленку, вытащил из кармана шапку, подержал ее в руках, вдохнул полной грудью морозный воздух и сел на заснеженную скамейку. Наконец до него дошло, что все кончено, и нечего пытаться себя обманывать и сохранять какую-то надежду. И все же в подсознании у него сидело убеждение, что ему надо встретиться с Ларисой, сказать ей о себе, о том, как все эти триста долгих дней мечтал о встрече. И будут ей и поклоны, и восхищения, и будет она самой дорогой и красивой вещью в его доме. В этом месте размышлений он вдруг рассмеялся, поймав себя на том, что отвел Ларисе в своей жизни точно такую же роль, которую она играет теперь в жизни доктора химических наук.
