От зелья монаха вроде становилось легче, вот только от заметной дрожи, которая иной раз пробегала по спине волной, зелье не избавляло, а глаза продолжали слезиться. Но это все ерунда. На совет Волков пришел, и никто не замечал, что он болен. Ну, или все делали вид, будто не замечают хвори.
Господа собрались в старом доме, в новом для стольких людей удобного места не было. Пришли офицеры, старшины, знаменосцы. Офицеры расселись за столом, все остальные стояли у стен.
Совет не затянулся. Кавалер рассказал собравшимся о создавшемся положении. Говорил коротко и по делу. Так и так, враг уже поставил лагерь невдалеке от реки, скорее всего, это не люди кантона, а райслауферы. У Милликона на баржи и лодки грузят солонину и овес. Овес! Никому не требовалось объяснять, зачем грузится овес в мешках. Затем Волков представил ротмистра Джентиле, чем откровенно порадовал офицеров. Господа офицеры и старшины знали, что шесть десятков арбалетчиков, тем более ламбрийских, в бою точно лишними не окажутся. Всем все было ясно, и никто, ну кроме нудного капитана Пруффа, лишних вопросов не задавал. Все понимали, что происходит, и знали, что делать. Решение приняли быстро. Они, как и в прошлый раз, попытаются поймать горцев на переправе, первыми оказаться на берегу реки и выяснить, где враг думает высадиться. Нужно было действовать быстро. Конечно, никто этого вслух не сказал, но над столом, за которым сидели офицеры, так и витало: ну наконец-то. Видно, что ожидание нападения тяготило не только кавалера.
Совет завершился, все разошлись собирать солдат, готовить провиант, телеги, лошадей. А Волков пошел домой собираться. Он решил не ждать никого со своим выездом и без обоза выехать к реке. Ему нужно было выяснить, где собрались высадиться горцы.
В доме царила суматоха. Господин опять уезжал на войну. Мария и кухонные бабы под руководством госпожи Ланге готовили еду в дорогу. Господ молодых ехало с кавалером много, и еды требовалось много. Пекли вовсю хлебы, резали кур, толкли сало с чесноком и солью, резали кусками отличные сыры, что делала жена Брюнхвальда, из погреба выносили пиво.
Молодые господа из выезда кавалера ходили по дому уже в доспехе, звеня латами и мечами, они приносили с собой большие кавалерийские фляги, в них наливали пиво. Юноши были взволнованы и веселы. Начиналась их первая война.
Ёган и дворовые мужики выдавали сержантам лошадей из конюшен господина, телеги для обоза, тут же быстро и умело подправляли колеса, мазали ступицы дегтем и салом. Путь неблизкий, дорога нелегкая. Да ее, впрочем, как таковой и не было.
Волков опустился на табурет и сидел, пока Максимилиан и Увалень надевали на господина стеганку и кольчугу под кирасу.
– Монах, мне потребуется много твоего зелья.
– Я приготовил, господин, – со вздохом отвечал брат Ипполит. – Только еще раз говорю вам, все время бодрить оно вас не будет.
– Ничего, если горцы уже грузятся, значит, заявятся со дня на день, – отвечал кавалер. – Мне бы три дня на нем продержаться. Как думаешь, продержусь?
– Человек вы на удивление крепкий, – отвечал монах, – может, и продержитесь… Если…
– Если? – переспросил Волков, пытаясь поворачивать шею, затянутую горжетом.
– Ну, если ваша горячка не свалит вас и вы не впадете в лихорадку и беспамятство. Господин, поймите, зелье мое не лечит вашу болезнь, а лишь бодрит вас, – отвечал брат Ипполит.
Волков покосился на говорящего, взгляд рыцаря был весьма хмур:
– Монах, сейчас нужно мне в силах и в памяти быть. Понимаешь?
– Понимаю, – ответил брат Ипполит. – Так пейте тогда мое лекарство. И не отказывайтесь, ешьте как следует, вы же есть перестали.
– Хорошо, буду есть, ну, и пить твою бурду, – пообещал ему кавалер, хотя это было для него непростым делом. Он всегда любил поесть, а в последние дни из-за жара едва что-то мог проглотить. А если это и получалось, проглоченное тут же просилось обратно.
– Я намешаю вам жирного молока с медом, – сказала появившаяся в покоях Бригитт.
– Да, это будет хорошо, – согласился монах.
Волкову даже думать о таком пойле сейчас не хотелось, он поморщился, но ей не ответил, а повернулся к Максимилиану:
– Максимилиан, отстегните горжет, не поеду я в нем, мне в нем голову не повернуть.
Ничего не бывает просто, когда дело доходит до настоящей войны. Люди не всегда делают то, что обязаны. Приехал Рене и доложил:
– У нас почти тридцать человек на войну идти отказываются.
– Как так? – искренне удивился кавалер. – Я же дал им наделы, коров и свиней покупал им, я помогал им кормом, одного гороха за осень девятнадцать возов купил, сала три бочки. Как же они теперь отказываются? Я же им дома дозволил строить на моей земле.
– Некоторые говорят, что больны, другие – что женаты. Мол, жены у них брюхаты, им помирать и калечиться никак нельзя, – рассказывал Рене.
– Ладно, разберусь с ними после, – пообещал Волков и добавил негромко: – Перевешаю псов. Не до них сейчас.
То услыхал брат Семион, что был тут же при разговоре.
– Господин, людей понять можно, боятся они.
