– Солдаты они! – заорал кавалер. – Им бояться по ремеслу не положено. – Он схватил монаха за рукав, притянул к себе и заговорил зло: – Ты все говорил им, что я Длань Господня. Чего же им бояться, если я рука Господа?
– Обженились они, зажили мирной жизнью, домишками и имуществом обросли, не хотят больше хлеба солдатского, – пояснял умный монах.
– Больше не будет им мирной жизни, не для того я им наделы и скот раздавал, чтобы они теперь, когда враг идет к нам, по домам сидели, и в этом… – Волков погрозил пальцем брату Симону, – в этом я и твою вину вижу. В кабаке сидишь, серебро краденое пропиваешь с потаскухами, а должен по домам ходить, с солдатами и их бабами говорить.
– Может, и правы вы, – смиренно закатывал глазки к потолку брат Семион.
Вот только кавалер не верил этому смирению, как и показному раскаянью.
– Иди ободряй людей, – зло велел Волков.
То же самое случилось и в отряде Брюнхвальда, но вышло совсем по-другому. У этого офицера людей было много меньше, чем в отряде Рене и Бертье, отказников нашлось всего двое. Один солдат преуспевал в деле обжига кирпича и считал, что война ему больше не нужна. А у второго жена была беременна, не хотела, чтобы тот шел воевать. Брюнхвальд жаловаться к кавалеру не побежал, а поступил просто: предложил обоим занять место в строю и, когда эти двое опять отказались, принял решение. К тому, у которого была беременна жена, он оказался милосерден – просто выгнал его.
– Бери свою бабу и ступай куда хочешь, больше тут тебе ни дома, ни надела не будет.
А со вторым он уже не церемонился. Зажрался солдатик, в купцы выбиваться надумал, так не получится.
– Сержанты, скажите людям, что братского суда не будет, так как кавалер нас призвал и уже война идет. Поэтому судить стану сам. И сужу одно: повесить подлеца, так как дезертир он.
И ни один из его людей не возразил, никому не хотелось в грязь и холод идти воевать с горцами. Но все шли, а этот умный самый, видите ли, отказывался. Ну так пусть получит офицерский суд и петлю. Этим дело и закончилось. Кавалер узнал о том уже позже.
И это было не все. Пока не начнешь воевать, никогда не знаешь, что тебе требуется. Оказалось, что часть лошадей больна, а еще нужно оставить лошадей и подводы на случай поражения, чтобы Ёган и госпожа Ланге могли вывезти из Эшбахта ценности. А ценностей у Волкова оказалось не так уж и мало: одной серебряной посуды и шуб на целый воз, затем сундуки, одежды, другая посуда, скатерти и простыни – всего не перечесть, и все это вывозить нужно будет. Но не это волновало сейчас кавалера. Черт с ним, с добром, самое главное и самое ценное Бригитт увезет в карете. Он волновался лишь о капитане фон Финке: от него так и не было вестей.
«Придет или не придет? Придет или не придет?» – так крутилось в голове.
А еще пушки. Прибыл капитан Пруфф и с глупым вызовом и претензией стал говорить, скорее даже выговаривать, что четырех лошадей для огромной полукартáуны мало будет. И хоть раздражал он кавалера, Волков понял, что капитан прав. Один бронзовый ствол пушки поднимало не без труда восемь человек, а еще лафет. Он вспомнил дорогу, вместо которой одни глинистые лужи, тянущиеся меж кустов, и стало ясно, что четырех выделенных лошадей для такой большой пушки окажется мало, хотя для кулеврин хватило и по паре.
Согласился на шесть, а под шесть лошадей упряжи нет, придется веревками вязать. А еще оказалось, что мало лошадей для картечи, ядер и бочек с порохом, все нужное не увезти, по такой грязи очень легко лошадей надорвать. Лошадей требовалось еще больше. Так и шло все одно за другим, одно за другим.
Но это было не страшно. Лошадей не хватало? А когда их в обозах хватало? Ничего, просто медленнее пойдут. Грязь и дороги нет, а у солдат обувка плоха? Всегда так было. Враг страшен, а еще и неизвестно, сколько его? И это дело привычное. На то он и враг, чтобы в тайне себя хранить и страшным быть. Все это обычнее дело, даже болезнь не слишком волновала Волкова. Болезнь? Он выдержит: стиснет зубы и будет держаться столько, сколько нужно. Лишь бы у монаха бодрящее зелье не кончалось, сейчас кавалер был как раз бодр, на коня садился.
Молодые господа из его выезда уже дожидались его. Монах брат Ипполит тоже с ним ехал. И тут… Истинное чудо свершилось. Словно солнце хмурь с неба разогнало и осветило двор. На крыльцо вышла сама госпожа Эшбахта. Была она в черном платье из бархата, лиф из серебра. Это платье ей шло. Волков уже и забыл про Элеонору, последние ночи в покоях Бригитт спал и не виделся с женой, живя с ней в одном доме. Она же почти не выходила из своих покоев с того дня, когда он фон Шауберга на заборе повесил. Общалась лишь со слугами, Бригитт да братом Семионом. А теперь вышла, стояла у дверей. Лицо ее было бледное, холодное, руки сцепила на животе. Стояла и смотрела на кавалера. Он уже уселся в седло, подъехал к ней и сказал:
– Рад видеть вас, госпожа моя.
– Слышала, вы на войну едете, супруг? – вежливо, но холодно спросила она.
– Да, горцы, мерзавцы, опять затевают свару. Снова желают к нам, на наш берег переплыть.
