Многое нужно было ему увидеть. Все посмотреть своими глазами. Заглянуть в овраги, узнать, где и как глубоко. Заехать на холм, оглядеться, посмотреть проходы меж холмов, как пологи и как мокры, как тяжело будет врагу подниматься на них. Пока осматривался, пока разъезжал туда и сюда по холмам и кустам на уставшем коне, Волков не замечал в себе слабости. А как все отсмотрел, как спешился, так и пришла она. Уселся на холме, там, где посуше, ногу вытянул, снял перчатку и стал сжимать кулак, а он едва сжимается. Так пальцы слабы, что, понадобись ему сейчас меч, так кавалер не удержал бы его. А еще в глазах пятна плавают. И тихое шуршание в ушах, словно шепот отдаленный. Так и сидел он на кочке, на грани света и сумрака, что едва услышал:
– Кавалер, колонна появилась. Наши идут, – произнес Максимилиан.
– Что? Кто? – не понял он, с трудом возвращая себя в мир света из полузабытья.
– Колонна, наши идут.
– Монаха мне, – тихо скомандовал Волков.
Так тихо, что Максимилиан не расслышал и вынужден был склониться к господину:
– Что, кавалер?
– Монаха ко мне немедля, – все так же тихо отвечал ему Волков.
– Святые угодники, Святая Матерь Божья, заступница! – говорил монах, доставая из сундука банки и склянки. – Он белый, как кружева, что еретики делают, вы что же, господа, не видели? Он же едва в разумении, вы что, господа, этого не заметили? Как он с коня-то у вас не упал?
Увалень и Максимилиан молчали, оба хмурые, недобрые взгляды у обоих, они и сами в седлах едва держались при таком-то командире.
Монах тем временем намешал одно зелье, дал его Волкову выпить, приговаривал:
– Это от упадка сил. Но не поможет оно, если не ляжете отдыхать. Поспать вам нужно.
Тот пил – кажется, даже питье ему непросто давалось.
Брат Ипполит намешал другое зелье:
– Вот, а это от жара, он у вас еще не прошел.
Кавалер и то пил, а сам через край чаши уставшими глазами смотрел, как первые солдаты спускаются с южного холма к оврагу. И не нравилось ему, что идут они спокойно. Не боятся упасть, не скользят. Идут как по мостовой. Неужто глина так от утреннего холода затвердела?
– Теперь вам нужно лечь спать, – сказал брат Ипполит.
Но Волков словно не слышит:
– Монах, дай мне зелье, что сил придает, что бодрит. Оно мне сейчас больше других нужно.
Монах смотрит, и в глазах его упрямство:
– Нельзя вам, преставитесь. От усталости и хвори преставитесь. Нет у вас сил, нет жизни больше в вас для зелья такого.
– Я тебе в отцы, может, сгожусь, а сил во мне вдвое против твоего, понял? – Волков говорил резко, едва ли не грубо. – Слушай меня… Мне сейчас нужно… И нельзя мне спать. Если враг за мной идет, значит, после полудня тут будет! – Он потряс пальцем перед носом брата Ипполита. – Враг нешуточный. Понимаешь? Мне готовым быть нужно. Чтобы все видели меня не спящим, а на коне, под знаменем моим. Давай мне зелье, иначе завтра к утру мне никаких зелий уже не потребуется, да и тебе, если не убежишь, тоже…
– Я дам вам зелье. – Монах, недовольный, полез в сундук, а сам нехорошо смотрел на кавалера. – То, что Господь наделил вас силами, которые двоим полагались, так это дар большой. А вы все равно на себя ношу берете, что и троим не сдюжить. От гордыни это или от глупости – не пойму. Но убьете вы себя такой ношей.
Волков не стал с ним спорить, он просто выпил последнюю чашу, что принес ему монах.
– Обязательно поешьте жирного толченого сала с хлебом, молока топленого с маслом и медом, иначе сил у вас от зелья не прибавится. – Он помолчал. – Под доспехом не видать, но лицо у вас худое, такое худое, как было, когда вы в монастыре без памяти лежали.
Даже для того, чтобы есть, Волкову нужно было прилагать силы. Но раз монах сказал, он ел. Давился, но ел. Сидя в седле ел. Максимилиан держал крынку с толченым салом и чесноком под мышкой, доставал его оттуда, брал у Увальня ломти хлеба и густо клал, а не мазал на хлеб сало, и уже эти ломти подавал господину.
Простая солдатская еда всегда нравилась кавалеру, но теперь он едва мог проглатывать ее. Приходилось запивать, одновременно еще говорить с подъезжающими офицерами.
– Рене, – он указал куском хлеба на склон холма, – это место ваше.
– Хорошее место, – согласился ротмистр, оглядываясь.
– Прикажите рубить рогатки.
Рене опять огляделся:
– Рогатки? Но из чего их рубить, тут совсем нет деревьев?
– Рубите то, что есть, рубите кусты, какие потолще. Молодые деревья вон там есть. Чаще ставьте, глубже врывайте их, но пусть хоть что-то будет.
– Как прикажете, кавалер.
– Пруфф, тот холм ваш. – Волков указал как раз подъехавшему капитану на северный холм.
Тот поглядел на холм весьма удивленно, а потом так же удивленно воззрился на Волкова:
– Хотите, чтобы я заволок по глине полукартауну на эту гору?
– Да, и полукартауну, и обе кулеврины, и ядра, и порох, и картечь вы должны размесить на вершине холма. Это место будет очень удобно для ведения огня. Оттуда видно все.
– Как вы себе это представляете? – Усы Пруффа стали топорщиться от этой его проклятой гримасы. – Как мне затащить туда полукартауну?
Вот только спорить с ним сил у Волкова не было. Он повернулся к Бертье:
