Она случайно взглянула на Уту и Зельду, что шушукались у плиты. Им тоже требовалась хорошая одежда. Не могут же слуги богатой госпожи ходить в обносках. В общем, ей нужны были деньги. И не та мелочь, что собрала Агнес, катаясь в карете по округе и обирая купчишек. Нет, ей требовались настоящие деньги.
Она встала. Дело решенное, но пока ей надобно было доделать зелье. То самое зелье, что вскружит голову любому мужчине.
Роха приехал с людьми и лошадьми, пушки со двора вывез, сразу много места освободилось. Игнатий вышел, подмел за ними, так чисто стало на дворе. Хорошо стало. Лошадям и карете теперь было где развернуться.
А зелье не шло, перегрела, что ли. Загустела основа, потемнела.
Агнес по дурости вылила туда выварку из мандрагоры. Так обидно стало: Зельда с Игнатием мандрагору неделю искали, а она по глупости половину такой ценности извела. Еще и три дня кропотливой работы псу под хвост. Как досадно это! Тут Ута под руку попалась, пришла, спрашивала что-то, так Агнес нахлестала ее по щекам от огорчения. Села потом, поплакала даже. После подошла к зеркалу, слезы вытерла. Успокоилась. Даже заплаканная была красива. Но сделала бедра чуть пошире. Ну и потом скулы чуть-чуть повыше.
Тут пришла зареванная Ута и сказала, что от книготорговца прибежал посыльный.
Агнес накинула платье, даже чепец на голову не надела, невелик гость, приняла свой настоящий вид и спустилась на первый этаж:
– Ну, что тебе?
– Господин Люббель просил вас быть, – говорил мальчишка, низко кланяясь перед этим.
– Хорошо, буду, – сказала Агнес, – ступай.
А мальчишка не уходил, глаза косил, стоял да кланялся опять.
– Зельда, – догадалась госпожа, – дай ему крейцер.
Видно, что мелочный мерзавец Люббель сам денег не дал, решил, что она заплатит посыльному.
– Один? – скривился мальчишка, беря монетку и пряча ее за щеку.
– Одного будет довольно, – сказала горбунья, выталкивая гонца в дверь. – Ступай.
Агнес вздохнула, нужно, конечно, было снова делать выварку из оставшейся мандрагоры, да что-то лень. Вот и решила она развеяться.
– Игнатий, карету готовь, Ута, одежду неси. Поеду по городу прокачусь до ужина.
Как всегда, Уддо Люббель был неприятен и дурно пах, новые зубы у него не выросли, а те, что еще оставались, не побелели вдруг. Но что тут поделаешь, других людишек на такую работу сыскать трудно. Не всякий отважится отыскивать такие книги и такие вещи, что были нужны Агнес. Да и не всякий знает, где такие искать. Вот и терпела она его, морщила нос, смотреть на него не могла, но терпела. Сама на его фоне гляделась ангелом во плоти. Стала девушка себе стати добавлять. В плечи, в бедра, в зад. Роста прибавила, лицу – округлости. Вся чистая была и телом, и одеждой. С кожи все прыщи, все пятна и оспины, все, что портить ее могло, убирала. Лицо чистое, ангел, да и только. И главное – теперь быть такой ей труда не составляло. Да хоть весь день она так проходить могла. До самой ночи не устала бы такую простенькую красоту держать.
– Вы ослепительны, прекрасная госпожа, – шепелявил книготорговец, низко кланяясь.
Нет, не врал ублюдок, не льстил, она щекой чувствовала, как смотрит и смотрит он на нее, словно жрет ее погаными глазами своими. Ах, как приятно красавицей быть. Только платье нужно новое, это для такого ее роста коротко уже. Еще и старо оно, подол и манжеты уже обтрепались, да и не носят такие уже в Ланне.
– Показывай то, за чем звал, – холодно сказала Агнес.
– Вот, молодая госпожа, вот что прислал мне один мастер. – Он начал доставать дерюгу из ящика с соломой, рассказывал при этом: – То мастер хороший, хороший, госпожа. Его один раз инквизиция брала, так ему бежать пришлось.
Люббель развернул дерюгу и показал девушке шар. Это был небольшой молочно-белый шар, удивительно красивый шар. На грязной руке книготорговца он выглядел беззащитно. Черные ободки давно нестриженных ногтей гляделись на молочной поверхности стекла кощунством.
Агнес поторопилась взять этот чудесный шар из грязной лапы, так торопилась, словно спасала это волшебное стекло. Вырвав шар, она сразу принялась глядеть в него, приближая стекло к глазам и отдаляя его.
– Этот мастер прославлен своим искусством, – продолжал книготорговец, вздыхая. – Боюсь, госпожа, даже цену вам сказать, что он просит за шар.
– Да уж не стесняйся, говори, – произнесла девушка, не отрывая глаз от белого стекла.
– Хочет он сто двадцать талеров, – заискивающе проговорил Люббель.
– Он хочет или ты хочешь? – уточнила Агнес, все еще не отрываясь от шара.
– Он, госпожа, он, моей корысти тут нету.
Тут девушка наконец оторвалась от стекла, размахнулась и ударила шаром о каменную стену. Так ударила, что осколки брызнули в разные стороны, а она сказала:
– Сто двадцать талеров многовато за красивую стекляшку, в которой нет жизни.
– Госпожа моя, – Люббель растерянно осматривал пол, на котором валялись крупные и мелкие куски белого стекла, – госпожа моя, а что же я скажу… мастеру?
