Но вот в конце улицы показалась карета. Агнес знала эту карету. На ней ездило одно богатое семейство, что имело дом в конце улицы, за монастырем. Вскоре карета подъехала к ней ближе, и девушка отошла к забору, уступая дорогу. И тут она увидала, как из кареты на нее глядит богатый господин с седой бородкой в роскошном черном берете с пером. Она с ним не зналась, хоть они и жили недалеко друг от друга. Знакома не была, но с недавних пор они раскланивались по-соседски, когда разъезжались каретами на неширокой улице. Взгляд господина был не восхищенный, нет, скорее удивленный. Он удивился, увидев ее, и улыбнулся, кажется, даже он хотел ей сделать знак рукой в перчатке, но… Тут из глубины кареты на Агнес уставились колючие глаза немолодой дамы. Неприязнь в ее взгляде читалась легко, словно дама гада мерзкого видит, и так же, как и у господина, удивление в глазах. Взгляд ее так и кричал: «Это что такое, откуда такое здесь взялось на нашей улице? Не должно тут такого быть».
Господин, уже руку было поднявший для приветствия, сжал ее в кулак и отвернулся от Агнес, мол, неинтересно, мало ли на улицах всяких девиц. А вот госпожа так чуть шею себе не свернула, голову воротила и воротила назад, все разглядывая девушку у забора.
Агнес была довольна. Да, особенно тем, как женщина крутила головой, и ее недовольным взглядом.
Она пошла дальше по улице. До ближайшего портного идти было недалеко: сначала свернуть налево, на улицу Булочников, затем направо. Тут зарядил дождик, хоть несильный, Агнес немного прибавила шаг, не хотела, чтобы прическа мокла. На улице Булочников суета, утренние хлеба уже давно развезены, но даже теперь крепкие мужики, белые от муки, тягают мешки с тележек, торопятся, не хотят, чтобы мука мокла. Кто-то прямо на улице месит новое тесто в широкой низкой кадке, кто-то выносит гроздья горячих кренделей на шестах и тоже прячет их под рогожу от падающей с неба воды. Все это Агнес не интересовало, видела все не раз, но ей нравился запах, что царил на этой улице, и она шла, склонив голову, вдыхая аромат свежего теста – и сладкого сдобного, и простого дрожжевого. Шла и думала о своем. Она даже поначалу не услышала, как кто-то кричит ей:
– Прекрасная госпожа, возьмите кренделек!
Нет, она не обратила на это внимания, шла себе торопливо, чтобы добежать побыстрее до портного.
– Госпожа, госпожа! – донесся настойчивый голос. – Да погодите вы! Остановитесь!
Только тут Агнес поняла, что кричат это ей, подняла голову, обернулась на крик. За ней спешил молодой человек.
– Погодите, госпожа, я хочу вас угостить новыми кренделями, они не такие, как обычно. Они сверху не солены.
Агнес только потрясла головой, мол, нет нужды, спасибо.
Но человек не отставал, шел рядом и говорил:
– Добрая госпожа, это бесплатно, испекли новые кренделя, хозяин желает знать, будут они людям по вкусу или нет, попробуйте, они сладкие.
Он протягивал ей крендель, и что ей понравилось, так это что рука его была чиста, а ногти коротко стрижены.
Агнес остановилась, подняла голову и впервые взглянула ему в лицо. То был совсем молодой человек лет семнадцати, он держал крендель и улыбался. Лицо его было на удивление чистым, ни единого прыща, и главное – зубы, зубы его были почти белы и хороши. И сам крепкий и ладно сбитый. Плечи его были широки, а руки сильны. Невольно Агнес сравнила его… Нет, конечно, не с господином, куда булочнику до него, но вот с Максимилианом – да, наверное. У того тоже на лице прыщей почти не было и зубы хороши. Но вот Максимилиан повыше, а еще он носил военную одежду, пояс и меч. Конечно, Максимилиан был получше, но от него всегда пахло лошадьми, а от этого, кажется… маслом топленым. Девушка чуть подумала и взяла угощение. Сказала ему:
– Благодарю вас, добрый господин.
– Ах, как вы добры! – воскликнул юноша, – никто меня не звал еще добрым господином. Как же зовут вас, прекраснейшая из дев, что появлялись на нашей улице?
– Меня? – Агнес даже, кажется, удивилась. И поначалу не придумала, что ответить, молчала.
– Ну, назовите же имя, прекрасная молодая госпожа, – настаивал булочник, – вот меня зовут Петер Майер, я работаю у Ганса Вальдера, лучшего пирожника Ланна.
Конечно, Петер Майер: не Августом и не Карлом, не Иеронимом и не Максимилианом ему же быть. Глупо было бы ждать чего-то другого от юного мужчины, перепачканного мукой. Тем не менее он был мил и улыбался своими белыми прекрасными зубами.
– Сивилла, – негромко произнесла Агнес, спроси ее кто, зачем выдумала такое имя, так и не ответила бы она.
Наверное, стеснялась того, что платье сейчас было ей коротко и в подоле, и в рукавах, она же себя высокой делала. А может, вовсе и не от этого. Еще и узко, так узко, что груди наверх лезли нагло.
– Ах, какое удивительное у вас имя, прямо под стать вашей необыкновенной красоте, – продолжал юноша, не отрывая от ее лица взгляда, – Сивилла. Звучит как колокол на колокольне, что в монастыре на соседней улице.
